Мать кричала, что отец — обуза. Я нашла его тетрадь за 25 лет. Правда оказалась страшнее.
Когда папа упал за столом, хватаясь за грудь, мама сказала: «Опять его давление, вечно в самый неподходящий момент.» Я вызвала скорую. А она осталась дома — ей утром на работу. Тогда я ещё не знала, что скоро найду его старую тетрадь в клеточку. И узнаю правду, которую он скрывал двадцать пять лет.
Я приехала к родителям в субботу вечером. Открыла дверь своим ключом, услышала мамин голос с кухни:
— Андрей, ну сколько можно! Соль не туда поставил!
Папа стоял у плиты, мешал что-то в кастрюле. Плечи ссутулены, спина согнута. Я поцеловала его в щёку — щетина колючая, пахло дешёвым мылом.
— Привет, папуль.
Он улыбнулся устало:
— Катюш, как дела?
— Нормально. А у тебя?
— Да всё хорошо, работаю.
Мама вышла из комнаты в новом шелковом халате. Волосы свежеуложены, маникюр блестит под светом люстры. Обняла меня, пахнула дорогими духами.
— Катя, дочка! Ты бы чаще приезжала. Совсем про родителей забыла.
Я молча прошла на кухню. За столом мама рассказывала, как ездила с подругой Ольгой в новый салон красоты. Показывала ногти — френч с блёстками.
— Мастер такая умница! Полтора часа делала, но результат — огонь!
Папа молча ел борщ, не поднимая глаз. Я посмотрела на него внимательнее. Лицо серое, под глазами синяки. Куртка на вешалке в прихожей — потёртая, воротник лоснится от времени.
— Пап, может, новую куртку купим? Эта совсем…
Мама фыркнула:
— Да ему хоть что надень, всё равно затаскает за месяц. Он на автобусе ездит, там вечно грязь, пыль. Зачем деньги выбрасывать?
Папа тихо:
— Катюш, не надо. Эта ещё походит.
Я хотела возразить, но он покачал головой. Мы доели в тишине. Мама листала телефон, показывала фотографии — новая сумочка, которую присмотрела в магазине. Папа молчал.
Потом он побледнел. Резко. Лицо стало серым, как бумага. Вилка выпала из рук, звякнула о тарелку.
— Пап! Что с тобой?!
Он схватился за грудь. Губы посинели, дыхание рваное, тяжёлое. Сполз со стула на пол.
Мама раздражённо:
— Опять давление скачет. Вечно что-то не так.
— Мама, звони в скорую! Быстро!
Она нехотя взяла телефон, набрала номер. Говорила ровным, почти скучающим голосом:
— Да, мужу плохо. Шестой этаж, девятая квартира. Приезжайте.
Я обняла папу, чувствовала, как колотится его сердце под рубашкой.
— Пап, держись. Сейчас врачи приедут.
Он слабо кивнул.
Скорая приехала через двадцать минут. Фельдшер — пожилая женщина с усталым лицом — померила давление, послушала сердце, качнула головой.
— Похоже на инфаркт. Везём в кардиологию.
Мама всплеснула руками:
— Господи, опять больницы, анализы! Сколько времени потеряем!
Я посмотрела на неё. Не поняла. Папу укладывали на носилки, а она жаловалась на потерю времени.
— Катюш, не волнуйся, — прошептал папа. — Пустяки, скоро поправлюсь.
Я поехала в скорой, держала его за холодную руку. Мама осталась дома:
— Я утром приеду. Мне рано вставать завтра, отчёт сдавать.
В приёмном покое молодая врач в мятом халате сказала:
— Отца оставляем. Состояние серьёзное. Нужны дополнительные обследования и лекарства, часть за свой счёт.
— Сколько?
— Двадцать пять тысяч на первые дни.
Я достала карту:
— Сейчас оплачу.
Врач посмотрела на меня сочувственно:
— Вы одна? Мать где?
— Дома. Ей завтра на работу.
Врач качнула головой и ушла.
Я зашла в палату. Четыре койки, затёртый до дыр линолеум, запах хлорки и лекарств. Папа лежал бледный, подключённый к капельнице. Слёзы душили горло.
Я приезжала к папе каждый день после работы. Привозила термос с чаем, апельсины, газеты. Он лежал тихо, улыбался слабо, говорил:
— Не трать на меня деньги, Катюш. Я быстро поправлюсь.
Мама приходила раз в три дня. На пять минут. Заходила, морщилась от запаха больницы, спрашивала у врачей, сколько его ещё держать будут. Когда узнала, что неделю или две, вздохнула:
— Опять расходы. Хорошо хоть больничный оплатят.
Однажды она протянула мне квитанции:
— Вот, оплати за отца анализы и лекарства. У меня сейчас денег нет, всё в ремонт вложила.
— Какой ремонт?
— Обои в гостиной переклеила. Надоели старые. Двадцать тысяч ушло, но теперь красиво.
Я молча взяла квитанции. Восемнадцать тысяч рублей.
Мама уже уходила, поправляя новую сумочку на плече:
— Мне к трём на маникюр, потом с Олей встречаемся в кино. Ты тут побудь с отцом.
Папа виноватым голосом:
— Катюш, не сердись на маму. Она устала, ей нужно отдыхать.
Я сжала зубы.
Вечером поехала к родителям — нужно было взять для папы тёплую пижаму. Мамы не было дома. Записка на столе: «Ушла к Ольге в кино, вернусь поздно.»
Я прошла в спальню отца. Они с мамой спали раздельно уже лет десять — папа на старом продавленном диване, мама в большой комнате на новой кровати.
Открыла шкаф. Искала пижаму на верхней полке, отодвинула стопку свитеров. Под ними — потёртая тетрадь в клеточку.
Открыла. Почерк папы. Мелкий, аккуратный.
«Январь 2000 г. Зарплата — 3200 руб. Отдал Свете на продукты, коммуналку, Катины вещи — 3200 руб. Зарплата Светы — 2800 руб. (её личные).»
Я села на кровать. Листала дальше.
«Март 2005 г. Зарплата — 8500 руб. Отдал Свете — 8500 руб. Света купила себе шубу — 15000 руб. (из своих).»
«Ноябрь 2010 г. Зарплата — 18000 руб. Отдал Свете — 18000 руб. Света ездила с Ольгой в Турцию — 35000 руб. (из своих).»
Страница за страницей. Год за годом. Всегда одно и то же: папа отдавал всё до копейки. Мама тратила свою зарплату на себя.
«Июнь 2015 г. Купил себе ботинки на рынке — 800 руб. Света сказала, что дорого.»
Руки дрожали. Слёзы капали на страницы. Двадцать пять лет. Двадцать пять лет он отдавал всё. А себе — ничего.
Входная дверь хлопнула. Вернулась мама. Весёлая, румяная.
— О, Катя, ты ещё здесь? Мы с Олей такой классный фильм посмотрели!
Я вышла из спальни с тетрадью в руках. Протянула ей молча.
Мама нахмурилась:
— Что это?
— Папины записи. За двадцать пять лет. Он отдавал тебе всю зарплату. Всю. А ты?
Мама отмахнулась:
— Ну и что? Я же тоже работала, имела право тратить свои деньги.
— А он? Он не имел права? Ты видела, в чём он ходит? В какой куртке?
— Катя, не устраивай сцен! Это наши с отцом дела!
— Нет! Теперь и мои! Папа двадцать пять лет работал как проклятый, отдавал всё до копейки, а ты — шубы, салоны, поездки!
Мама вспыхнула:
— Да кто ты такая, чтобы меня судить?! Я всю жизнь тянула эту семью! Готовила, стирала, убирала! А он что? Ездил на автобусе, приползал домой, на диван — и всё! Я заслужила хорошую жизнь!
— Заслужила? За его счёт?
— Мы семья! В семье всё общее! Его зарплата — наша. Моя — моя, я же её заработала!
Я смотрела на мать как на чужую.
— Ты слышишь, что говоришь?
Мама отвернулась:
— Всё. Разговор окончен. Иди домой, Катя. И не лезь в чужие дела.
Я ушла с тетрадью. Руки тряслись так, что еле завела машину.
Утром я поехала к бабушке Вере Петровне. Поднималась пешком на второй этаж пятиэтажки, задыхалась — не от усталости, а от слёз, которые душили горло.
Бабушка открыла дверь, увидела мои красные глаза, обняла:
— Катенька, родная, что случилось?
Я прошла в комнату, села на диван, рассказала всё. Показала тетрадь.
Бабушка вздохнула тяжело, налила чай.
— Я знала. Видела. Но молчала. Думала, не моё дело разрушать семью.
— Бабуль, как так можно? Двадцать пять лет!
Бабушка села рядом, взяла меня за руку:
— Твой отец… он добрый, но слабый, Катюш. Мой муж — его отец — умер от водки. Сорок восемь лет, цирроз. Андрей винил себя всю жизнь. Думал, что у него в крови это проклятие. А Светлана умная. Она поняла и давила на это. Говорила ему: «Смотри, не повтори судьбу отца. Я за тобой слежу, я тебя держу.» И он боялся. Боялся, что если возразит, если потребует уважения — она уйдёт. А он останется один и спьётся.
— Это же манипуляция!
— Да, деточка. Но он не видел. Или не хотел видеть.
Я поехала в больницу к папе. Он сидел на кровати, читал газету. Выглядел чуть лучше.
Я села рядом:
— Пап, почему ты терпел? Двадцать пять лет?
Он опустил газету, посмотрел в окно:
— Боялся.
— Чего?
— Стать как мой отец. Он пил, Катюш. Умер в сорок восемь. Я поклялся — никогда не буду таким. А Света… она напоминала мне об этом постоянно. Говорила: «Я слежу, чтобы ты не сбился с пути.» Я думал, она заботится. А теперь понимаю — она управляла мной.
Я обняла его:
— Пап, ты ни в чём не виноват. Ты не твой отец. Ты хороший человек.
Он погладил меня по голове:
— Спасибо, доченька.
На следующий день я снова пришла к матери. Позвонила заранее:
— Мам, нам надо серьёзно поговорить.
Открыла дверь — на пороге не только мама, но и Ольга.
Мама с вызовом:
— Я попросила Олю прийти, чтобы был свидетель.
Я сжала кулаки, но села.
— Мама, я хочу, чтобы ты поняла: папа не обуза. Он всю жизнь работал на нас.
Мама перебила:
— А я что, не работала? Я и готовила, и стирала, и за тобой ухаживала!
Ольга встряла:
— Правильно, Света. Женщина в семье — это три работы сразу.
Я сохраняла спокойствие:
— Мама, но деньги. Он отдавал всё. А себе — ничего.
Мама холодно:
— Я ему предлагала купить новую куртку. Он отказался.
— Потому что боялся тебя разозлить! Ты сказала, что дорого!
Мама вскочила:
— Да, дорого! У нас тогда коммуналку повысили!
— Повысили? А шуба за пятнадцать тысяч? Турция за тридцать пять?
— Это мои деньги! Я их заработала!
Ольга встала:
— Катя, ты неблагодарная. Мать на тебя жизнь угробила!
— Я не с тобой разговариваю!
Мама закричала:
— Не смей так говорить с моей подругой!
Я встала, голос сорвался:
— Мам, ты унижала папу двадцать пять лет!
Мама взорвалась:
— Я его держала в узде! Чтобы он не спился, как его отец! Ты не знаешь, что это такое — жить с человеком, у которого в роду алкоголики! Я его спасла!
Я застыла. Слова ударили, как пощёчина. Поняла: мать не любила. Она контролировала. Из страха. Из желания власти.
Я развернулась и ушла.
Ночью я сидела на своей съёмной кухне, пила чай, смотрела в окно. За стеклом — дождь, фонари размыты.
Думала: мать никогда не изменится. Можно говорить, кричать, плакать. Но человек, который двадцать пять лет не видел чужой боли, не увидит её и сейчас.
Нужно спасать отца.
Написала ему сообщение: «Папа, когда выпишешься — переезжай ко мне. Мы справимся.»
Через пять минут ответ: «Катюш, не хочу быть обузой.»
«Ты не обуза. Ты мой отец. Я тебя люблю.»
Через неделю папу выписали. Я приехала за ним на такси. Поехали к родителям забрать его вещи.
Мама встретила нас на пороге. Лицо каменное.
— Значит, решили?
Папа тихо:
— Света, я уезжаю к дочери.
— Ну и езжай. Только знай — назад дороги нет.
Я попыталась:
— Мама, может, ты одумаешься?
Она засмеялась зло:
— За что прощения просить? За то, что вашу семью на плаву держала?
— Не вижу смысла спорить.
Папа собрал вещи в старый чемодан. Мама стояла в дверях спальни, смотрела.
— Думаешь, тебе станет лучше? Ты без меня ничто. Я тебя двадцать пять лет тянула.
Папа выпрямился. Посмотрел ей в глаза — впервые за годы без страха:
— Нет, Света. Ты меня унижала. Двадцать пять лет. Я боялся тебя, боялся стать таким, как мой отец. А ты этим пользовалась. Я больше не боюсь.
Мама побледнела:
— Как ты смеешь…
— Я ухожу. Прощай.
Мы уехали. Мама осталась одна в квартире.
Тишина давила на неё. Она ходила по комнатам. Всё на месте, всё чисто, всё так, как она любит. Но пусто.
Села на диван, посмотрела на фотографии на стене. Свадьба. Маленькая Катя. Семейный отдых.
Достала телефон, набрала номер дочери. Катя не взяла трубку.
Написала: «Катя, что ты делаешь? Это отец сошёл с ума, не я!»
Ответа не было.
Светлана почувствовала, как подкатывает тревога. Может, она что-то не так сделала?
Прошёл месяц. Светлана жила как раньше: работа, салоны, встречи с Ольгой. Но по вечерам — тишина.
Ольга советовала:
— Брось их, Света. Найди себе другого.
Но Светлана понимала — дело не в мужчине. Она впервые за годы чувствовала одиночество. Не физическое, а внутреннее.
Вспоминала, как Андрей ставил чайник по утрам. Как чинил кран. Как спрашивал: «Света, тебе что-то принести?»
Вспоминала — и гнала мысли прочь. Нет. Она всё сделала правильно. Это они неблагодарные.
Но пустота оставалась.
В однокомнатной квартире Кати было тесно. Папа спал на раскладушке в углу, Катя — на диване.
По утрам они пили чай вместе на маленькой кухне.
Папа устроился охранником в торговый центр — полставки, лёгкая работа, без стресса.
Катя видела, как он постепенно оживает. Улыбается. Шутит. Рассказывает истории из молодости.
Однажды вечером он сказал:
— Катюш, прости, что втянул тебя в это.
Она обняла его:
— Пап, ты ни в чём не виноват. Я рада, что ты здесь.
Он погладил её по голове:
— Я тоже, доченька. Впервые за двадцать пять лет чувствую себя свободным.
Они сидели на кухне, пили чай. За окном светило солнце. Тихое счастье простых вещей.
Эгоизм, прикрытый заботой, разрушает тише, чем откровенная жестокость. Когда один отдаёт всё, а другой берёт как должное — это не семья, это медленное убийство любви.
Если история задела за живое — поставьте лайк ❤️ и подпишитесь на канал. Здесь только честные истории о жизни, которые заставляют задуматься.
А в вашей семье как распределяются деньги? Есть ли правило «моё — моё, а твоё — наше»? Или всё честно?
