Моя свекровь пела внукам колыбельную на татарском. Я попросила её не делать этого больше. Она кивнула и замолчала.
Я думала, что поступаю правильно. Дети и так плохо говорили — логопед сказал: меньше языков, больше чёткости. А тут ещё бабушка со своим татарским, которого никто не понимает. Я не запрещала ей быть бабушкой. Я просто хотела детям нормальной жизни.
Зульфия Маратовна не возражала. Кивнула и стала петь тихо, когда меня не было дома. Я узнала случайно — Соня напела что-то непонятное. Вот тогда я сказала чётко: хватит.
Она умерла в марте. В больнице говорила только по-татарски. Муж сидел рядом и не понимал ни слова. Это написала я — та самая Оксана. И теперь не знаю, была ли я права.
Зульфия Маратовна приехала в конце октября, с большой клетчатой сумкой и запахом кориандра.
Я эти приезды принимала спокойно. Четыре раза в год, на неделю, иногда на две. Она помогала с детьми, готовила, не лезла с советами. По меркам свекровей — почти идеальная. Руслан её обожал. Дети тоже — особенно Соня, которая с первого дня лезла к ней на колени и теребила янтарные бусы.
В тот раз свекровь привезла из Казани чак-чак, домашнее варенье из айвы и новые тапочки Артёму. Разложила всё на кухонном столе аккуратно, как подарки. Улыбалась. Я думала — ну вот, хорошо приехала, спокойно. Руслан был доволен. Дети вились вокруг неё с утра.
Первые три дня прошли нормально.
На четвёртый вечер я заканчивала работу в спальне — у меня дедлайн, я работаю удалённо, бухгалтерия. Было около девяти. Соня уже должна была спать. И вдруг из детской — голос свекрови. Тихий, певучий. Что-то ритмичное, незнакомое.
Я вышла. Встала у приоткрытой двери.
Зульфия Маратовна сидела на краю Сониной кровати. Соня лежала, прикрытая одеялом, глаза закрыты. А свекровь пела — вполголоса, мерно, на татарском. Я не понимала слов. Только интонацию — долгую, убаюкивающую.
Что-то во мне напряглось.
Не злость. Скорее — беспокойство. Недавно мы как раз ходили к логопеду с Соней. Та путала звуки, говорила смазанно. Логопед сказала: надо больше чёткой русской речи, никаких иностранных мультиков, минимум других языков пока. Мы убрали английские песенки, которые я сама ставила. А тут — татарский.
Я зашла в комнату. Свекровь обернулась.
— Зульфия Маратовна, — сказала я тихо, чтобы не разбудить Соню. — Можно попросить вас… петь по-русски? Нам логопед сказала — сейчас лучше один язык.
Она смотрела на меня секунду. Потом кивнула.
— Хорошо.
Всё. Никаких вопросов, никаких возражений. Кивнула — и я ушла обратно к своим таблицам.
За ужином Руслан спросил, как день. Я сказала — нормально. Свекровь накладывала Артёму рис и молчала. Я подумала: хорошо, что поняла. Хорошо, что без скандала.
Я думала, что это мелочь.
Через два дня я уходила рано утром в налоговую. Вернулась около двух. Квартира была тихая — Артём в школе, Руслан на работе. Зульфия Маратовна сидела с Соней на диване, что-то ей говорила. По-татарски.
Соня слушала и гладила янтарные бусы.
Я остановилась в коридоре. Сняла куртку медленно. Сказала себе: она не специально. Она просто забыла. Я зашла на кухню, поставила чайник и ждала, пока внутри немного остынет.
Вечером, когда дети уснули, я попросила Руслана выйти на кухню.
— Руслан, поговори с мамой. Я уже сказала ей про язык — она продолжает. Я не хочу конфликта, но это важно для Сони.
Руслан потёр лицо ладонью.
— Оксан, ну это же просто… она с детства так. Это привычка.
— Я понимаю. Пусть привычка будет дома, в Казани. Здесь — по-русски.
Он кивнул. Пошёл к матери. Я не слышала, что они говорили — дверь была закрыта. Но когда Руслан вернулся, сказал: «Всё, договорились».
В оставшиеся дни свекровь говорила с детьми только по-русски.
Правильно ли я тогда сделала? Я была уверена — да.
* * *
Прошло почти два года.
Зульфия Маратовна приехала в феврале — помочь, пока я выходила после больничного. Артём уже второклассник, говорил хорошо, чётко. Соня подтянулась. Логопед на последнем приёме сказала: молодцы, всё в норме. Я тогда почувствовала что-то вроде облегчения — правильно сделала. Решение было правильным.
Свекровь с детьми говорила по-русски. Я специально прислушивалась первые дни — ничего. Только русский. Я решила, что тема закрыта.
В среду Артём пришёл из школы и с порога спросил:
— Баба Зуля, а почему ты иногда странно разговариваешь?
Зульфия Маратовна обернулась от плиты. Я стояла в дверях кухни, Артём — посередине.
— Как — странно? — спросила она.
— Ну вот. Когда ты сама с собой. Бормочешь что-то. Непонятно.
Она помолчала секунду. Потом опустилась на корточки перед ним — она всегда так делала, чтобы говорить с детьми глаза в глаза.
— Это татарский язык. Язык, на котором говорила моя мама. И её мама. Я на нём думаю иногда. Когда варю или когда тихо.
Артём смотрел внимательно.
— А ты меня можешь научить?
Я почувствовала, как что-то сжалось в груди. Шагнула в кухню.
— Артём, иди переодевайся и за уроки. Потом поешь.
Он ушёл. Зульфия Маратовна выпрямилась. Мы не смотрели друг на друга. Она вернулась к плите.
Больше к этому не возвращались. Я думала — ну и хорошо. Ни к чему это всё.
Через четыре дня Руслан помог матери распаковать чемодан — она перекладывала вещи перед отъездом. Он вышел ко мне с книгами в руках. Три книги в ярких обложках — детские, с картинками. На татарском.
— Оксан, ты знала?
Я не знала.
— Она хотела детям. Говорит, хотела тихо подарить.
Я взяла книги. Полистала. Красивые, яркие. Сказки, судя по картинкам. Всё подписано внутри — аккуратным почерком, по-татарски.
Внуки моим золотым.
Я не могла прочитать, что написано дальше.
Что-то во мне качнулось — не злость, нет. Что-то похожее на усталость. Я уже всё объяснила. Уже договорились. Уже два года прошло. А она снова.
Я пошла в комнату, где Зульфия Маратовна складывала кофты.
— Зульфия Маратовна. Мы же договаривались.
Она не обернулась сразу.
— Это просто книги.
— С татарским текстом.
— Сказки. У каждого народа есть сказки.
Голос у неё был ровный. Слишком ровный. Я почувствовала за этой ровностью что-то твёрдое.
— Я не против сказок. Я против путаницы. Мы уже прошли это с Соней, я не хочу снова.
— Соня здорова. Артём здоров. Логопед отпустила.
— Зульфия Маратовна. — Я старалась говорить спокойно. — Я вас уважаю. Но это мои дети. И я прошу уважать моё решение.
Она наконец обернулась. Посмотрела на меня. Долго.
— Хорошо, — сказала она.
Книги я убрала в шкаф. Решила — потом разберусь, может, отдам когда-нибудь. Когда дети подрастут. Когда сами спросят.
Вечером Руслан сел рядом со мной на кухне.
— Оксан, ну зачем ты так? Это же книги. Просто книги.
— Руслан, мы сто раз это обсуждали.
— Она расстроилась.
— Я тоже расстроилась. — Голос у меня сел немного. — Я думала, мы договорились. А она втихую.
Он помолчал.
— Она не со зла.
— Я знаю, что не со зла. — Я встала, поставила чашку в раковину. — Но она делает по-своему. Каждый раз.
Он не ответил. Смотрел в стол.
Я думала, что была права. Я думала — правила есть правила, и если их не держать, то всё поплывёт. Я думала много чего.
Зульфия Маратовна уехала на следующий день. Попрощалась с детьми, поцеловала обоих. Артёму что-то шепнула на ухо. Я не слышала что.
Он потом весь вечер молчал. Я спросила — всё в порядке? Он кивнул.
Что шепнула ему бабушка, я так и не узнала.
* * *
Следующий приезд был в ноябре. Зульфия Маратовна позвонила сама — сказала, что хочет на день рождения Артёма. Ему исполнялось девять.
Я сказала — конечно, приезжайте.
Руслан встречал её на вокзале. Я видела, как они вошли — она с тем же клетчатым чемоданом, он нёс его, что-то ей говорил. Она улыбалась, но как-то осторожно. Я поняла, что она тоже готовилась к этому приезду. Как к экзамену.
Три дня прошли хорошо. Она не нарушала ничего. Говорила с детьми по-русски, не пела, не бормотала. Артём на день рождения был счастливый — баба Зуля испекла чак-чак, и все гости ели и удивлялись, что это такое.
— Это татарская сладость, — сказал Артём гостям. Важно так, как будто сам придумал.
Я посмотрела на свекровь. Она смотрела на внука. И лицо у неё было такое — я не могу точно описать. Не гордость. Что-то большее.
На четвёртый день она попросила поговорить. Без детей, без Руслана.
Мы сели на кухне. Она держала руки на столе, переплетя пальцы. Янтарные бусы — на шее, как всегда.
— Оксана. — Она первый раз назвала меня просто по имени, без отчества. — Я хочу сказать кое-что. Можно?
— Конечно.
— Я понимаю тебя. Ты хочешь детям хорошего. — Она говорила медленно, тщательно. — Я тоже хочу им хорошего. Я не враг.
— Я знаю, что не враг.
— Тогда почему я не могу говорить с ними на своём языке?
Я выдохнула.
— Зульфия Маратовна, мы уже объясняли. Логопед сказала—
— Логопед сказала три года назад. Дети здоровы. Говорят хорошо. — Голос у неё стал тише, но не слабее. — Я приезжаю четыре раза в год. Неделю. Я не прошу много. Я прошу быть собой рядом с внуками.
Я молчала.
— Я растила Руслана одна. Двадцать лет. На двух работах. — Она не жаловалась. Просто говорила. — Я пела ему те же песни. Он вырос. Стал хорошим человеком. Твоим мужем.
— Я это ценю.
— Тогда дай мне право. — Она смотрела на меня прямо. — Я имею право быть собой. Я имею право на свой язык. Я имею право быть бабушкой — настоящей, а не той, которую разрешили.
Внутри что-то сжалось.
Я думала, что скажу сейчас что-то умное. Про детей, про логопеда, про единое языковое пространство. Я готовила эти слова.
Но вместо этого сказала другое:
— Зульфия Маратовна. Вы хотите, чтобы детям было хорошо — или чтобы вам было хорошо?
Она замолчала.
Я сама не знаю, зачем это сказала. Слова вышли раньше, чем я успела подумать.
Она смотрела на меня ещё несколько секунд. Потом встала. Пошла в комнату, где жила.
Через двадцать минут вышла бледная, держась за стену.
— Плохо.
Я подхватила её — руки у неё были холодные, взгляд мутный.
— Голова кружится. И рука… правая.
Я позвонила в скорую.
Приехали минут через пятнадцать. Руслан примчался с работы, пока её грузили в машину. Я стояла на лестничной площадке и смотрела, как носилки уезжают в лифте вниз.
Инсульт.
Небольшой, сказали врачи. Но всё равно — инсульт.
* * *
Её положили в неврологию. Руслан ездил каждый день.
Я — через день. Дети в школе, работа, дом. Я себе говорила: это нормально. Я не могу бросить всё.
На третий день позвонил Руслан.
— Оксан. Приезжай. Она… ей хуже.
Мы взяли детей — больше не с кем было. Приехали вчетвером. Палата на четыре койки, Зульфия Маратовна у окна. За окном — ноябрьская парковка, серое небо, голые деревья.
Она лежала с закрытыми глазами. Потом услышала нас — открыла.
И заговорила.
По-татарски.
Не отдельные слова — полными фразами, быстро, тихо. Смотрела на детей и говорила. Протянула руку к Соне.
Соня подошла. Взяла её руку. Смотрела большими глазами.
— Пап, — сказал Артём тихо. — Что она говорит?
Руслан сидел рядом с кроватью. Он вырос в этом языке — до пяти лет, пока мать не переехала в Казань к русскоязычным соседям, пока не пошёл в русскую школу. Потом язык ушёл. Остались обрывки.
— Не… не всё понимаю, — сказал он тихо.
Зульфия Маратовна не слышала их переговоров. Она говорила Соне — что-то певучее, медленное. Гладила ей руку.
Соня не понимала.
Но не уходила.
Артём стоял рядом, смотрел на бабушку серьёзно. Потом тихо спросил у отца:
— Это те слова? Которые она сама с собой говорит?
Руслан не ответил.
Я стояла у двери и смотрела на эту картину. Старая женщина с янтарными бусами говорила что-то важное. Может быть, прощалась. Может, рассказывала сказку. Может — те самые слова из колыбельной, которую я запретила четыре года назад.
Никто не знал.
Она умерла через три дня. Тихо, ночью. Руслан был рядом.
Он позвонил мне в пять утра. Я слушала его голос и смотрела в потолок.
После похорон — уже дома, разбирая её вещи — Руслан нашёл в боковом кармане сумки конверт. Смятый, как будто его много раз доставали и клали обратно.
Внутри — открытка.
Детская, с нарисованными снежинками. Та самая, новогодняя. Которую я не отдала детям два года назад.
Руслан долго смотрел на неё. Потом попросил меня:
— Прочитай.
— Руслан, я не знаю татарского.
— Я тоже.
Мы сидели на кухне вдвоём. Дети спали. На столе лежала открытка, которую никто не мог прочитать.
Я думала, что делала всё правильно. Я думала, что берегу детей. Я думала, что правила — это и есть любовь.
Я не думала, что однажды буду сидеть над запиской бабушки к внукам и не смочь прочитать ни слова.
Руслан потом отвёз открытку в Казань — двоюродной сестре Зульфии Маратовны. Та позвонила через неделю. Голос у неё был другой — немного странный, как будто старалась не заплакать.
Сказала: она написала внукам, что любит их. Что они — её радость. Что хочет, чтобы они знали: где-то есть язык, в котором для них есть слово «балакай» — дитя моё.
Артём спросил вечером, что это такое — балакай. Я не знала, откуда он узнал это слово. Может, подслушал мой разговор с Русланом.
— Это значит «дитя моё», — сказала я.
Он помолчал.
— Жалко, что она не научила.
Я не ответила.
Была ли я права?
Я до сих пор не знаю. Я хотела им лучшего. Я правда хотела. Только лучшее оказалось другим, чем я думала.
А слов, которые бабушка говорила Соне в больнице, — мы так и не узнали. Никогда.
Если бы я могла вернуться в тот октябрьский вечер — в детскую, к приоткрытой двери — я бы просто ушла обратно к своим таблицам. Молча. Не заходя.
Пусть бы пела.
═══════════════════════════════════════════════════════════
Была ли Оксана права — или она украла у детей что-то невозвратное? А может, виноват Руслан, который молчал все эти годы? Напишите, что думаете.
Если история тронула — поставьте лайк и подпишитесь. Такие истории выходят каждую неделю.
