В кармане его старого пиджака лежал сложенный листок. Я решила, что чек или квитанция. Развернула.
Детский рисунок. Домик, солнце, три фигурки. И подпись снизу, корявыми буквами: «Папе от Миши».
Я простояла с этим листком минут десять. Потом аккуратно сложила обратно. Положила пиджак в пакет для дачи. И пошла варить суп.
Я замужем двенадцать лет. Детей у нас нет. И никакого Миши — я точно знала — тоже нет.
Старый пиджак я нашла в антресолях в субботу. Разбирала вещи для дачи — Сергей просил собрать, что уже не носит. Пиджак был хороший, тёмно-синий, он его брал на какое-то совещание лет пять назад. Потом пиджак просто завис на вешалке, а потом — осел в антресолях под пледом.
Я проверяла карманы — привычка. Всегда проверяла перед стиркой или упаковкой. Обычно находила чеки, монеты, иногда — скомканные салфетки.
В правом кармане что-то было. Листок бумаги, сложенный вчетверо.
Развернула.
Детский рисунок. Карандашами — домик с трубой, рядом дерево, три человечка разного роста. Небо голубое, солнце с лучами. И снизу, большими кривыми буквами, какими пишут дети лет шести:
ПАПЕ ОТ МИШИ
Я смотрела на листок долго. Не понимала. Потом решила, что, наверное, чья-то чужая вещь — с работы взял, кто-то из коллег попросил передать, забыл. Такое бывает.
Сложила листок обратно. Положила пиджак в пакет.
Пошла на кухню варить суп.
Но суп я так и не сварила. Стояла у плиты, смотрела на закипающую воду и думала: у кого из его коллег есть сын Миша? И почему ребёнок написал «папе», а не «дяде Серёже»?
Сергей был в Екатеринбурге. Очередная командировка — они у него случались часто, я давно перестала считать. Строительный объект, сроки горят, всё как обычно. Он звонил вечером, коротко: «Всё нормально, устал, целую». Я отвечала: «Ешь там нормально». И всё.
Я думала, что знаю его жизнь. Офис, командировки, диван в выходные, кофе с двумя ложками сахара. Двенадцать лет рядом — это же что-то значит.
В тот вечер я не позвонила ему сама. Легла рано. Долго смотрела в потолок.
Листок я не выбросила. Достала из пакета, положила в ящик стола. Зачем — не знаю. Просто не смогла.
Через три дня Сергей должен был вернуться домой.
Я варила борщ, гладила рубашки, ходила на работу. Люба в офисе рассказывала про ремонт у свекрови, я кивала. Всё было как обычно.
Только ночами я лежала и думала: Миша.
Мише на рисунке было лет шесть. Может, семь.
Семь лет назад мы с Сергеем как раз отказались от ЭКО. Дорого, сказал он. Подождём, разберёмся с ипотекой — потом. Я согласилась. Я всегда соглашалась, когда он говорил «потом».
Потом так и не наступило.
Я встала среди ночи. Прошла на кухню, включила маленький свет над плитой. Налила воды. Выпила стоя.
За окном — Бутово, девятый этаж, огни внизу. Чужие окна, чужие жизни.
Я думала: это ничего не значит. Мало ли откуда рисунок.
Но руки, когда я ставила стакан на стол, чуть дрожали.
Телефон Сергея я взяла на следующий день после его возвращения.
Он приехал в пятницу вечером — усталый, с чемоданом, с плиткой шоколада для меня, как всегда. Поужинал. Смотрел новости. Заснул на диване. Я сидела рядом, смотрела на него и улыбалась, когда он открывал глаза.
Я думала, что спрошу сразу. Прямо за ужином. Положу рисунок на стол и спрошу.
Не спросила.
Утром он уехал на встречу. Телефон оставил заряжаться на кухне — он иногда так делал, если шёл в душ или выходил ненадолго.
Я взяла его. Руки не дрожали. Это было странно.
Код я знала — он не менял его годами, день нашей свадьбы. Вошла сразу.
Мессенджер. Контакт «Н.» — без фамилии, просто буква.
Я открыла.
Переписка шла семь лет. Я листала вверх, и пальцы немели. Фотографии — Сергей с мальчиком на руках, совсем маленьким. Сергей на каком-то детском празднике. Сергей и женщина — красивая, тёмные волосы, улыбается в камеру. Под фото она написала: «Миша сказал, что папа лучший». Он ответил смайликом и сердечком.
Сердечком.
Я положила телефон обратно. Точно туда, где он лежал.
Поставила чайник.
Когда Сергей вернулся, я спросила, будет ли он обедать дома. Он сказал — да, наверное. Я сварила суп.
Это было моей ошибкой — молчать. Я понимала это уже тогда. Надо было говорить сразу, пока не успела обдумать и испугаться. Но я решила подождать. Собраться. Понять, что именно я скажу.
Я думала, что подготовлюсь и будет легче.
Прошло две недели.
Я жила рядом с ним и знала. Он ел суп, который я варила. Смотрел телевизор. Иногда клал руку мне на плечо.
В офисе Люба рассказывала что-то про своего. Я кивала. На работе я закрывала цифры — дебет, кредит, всё сходится. Там был порядок, там я понимала правила.
По ночам не спала. Лежала и считала.
Семь лет переписки. Миша родился в две тысячи девятнадцатом. В том же году мы с Сергеем поругались из-за ремонта на кухне и помирились за три дня. В том же году он привёз мне из Екатеринбурга коробку конфет.
Я ела те конфеты и говорила, что вкусные.
Я нашла её страницу в соцсетях. Наталья. Симпатичная. На аватарке — она и Миша, он смеётся, запрокинув голову. Обычная женщина. Не злодейка с картинки — просто женщина с сыном.
Я закрыла страницу.
Позвонила Сергею — он был в соседней комнате.
— Ты чай будешь?
— Буду, — ответил он.
Я поставила чайник.
Я не выдержала в среду.
Не потому что что-то случилось. Просто среда — и всё. Он сидел на кухне с телефоном, я мыла посуду. Обычный вечер. И я поняла, что если промолчу ещё раз, то буду молчать всегда.
Выключила воду. Вытерла руки.
— Кто такой Миша?
Он поднял голову от телефона. Посмотрел на меня. Я видела, как что-то в его лице изменилось — не сразу, чуть-чуть. Как будто он принял решение.
— Откуда ты знаешь?
— Рисунок. В пиджаке.
Он положил телефон на стол. Лицом вниз.
Долго молчал.
— Это мой сын, — сказал он наконец.
Я думала, что буду кричать. Или плакать. Но я просто стояла с полотенцем в руках и смотрела на него.
— Давно?
— Семь лет.
— А она? Они там живут?
— В Екатеринбурге. Наталья. Мы познакомились в командировке, — он говорил ровно, без интонации. — Я не планировал. Она забеременела. Я не смог…
— Уйти?
— Да.
— Ни от неё. Ни от меня.
Он не ответил.
Я присела на стул. Полотенце так и держала в руках.
— В две тысячи восемнадцатом ты сказал мне, что ЭКО это слишком дорого. Помнишь?
— Ира…
— В две тысячи девятнадцатом у тебя родился сын. Ты помнишь, что было в две тысячи девятнадцатом у нас? Ты привёз мне конфеты из Екатеринбурга.
Он смотрел в стол.
— Ты всё это время… — голос у меня сел. — Сколько лет ты туда летал и возвращался сюда. И я варила тебе суп. И ждала.
— Я не хотел тебя терять.
— Меня? — я даже не узнала собственный голос. — Ты меня не терял. Ты меня просто… использовал. Как запасной аэродром.
Он поднял глаза:
— Это не так.
— А как?
Он молчал долго. Потом сказал то, чего я не ожидала:
— Я люблю вас обеих.
Это было хуже, чем если бы он соврал.
Я встала. Вышла в коридор. Надела куртку — первую попавшуюся, не по погоде. Вышла из квартиры.
Спустилась вниз. Дошла до скамейки во дворе. Было холодно, начало ноября. Я сидела и смотрела на наши окна — девятый этаж, крайние справа. Горел свет на кухне.
Люба ответила на третьем гудке.
— Ир, ты чего? — она сразу почувствовала.
— У него там семья. Ребёнок. Семь лет.
Пауза.
— Господи, — тихо сказала она. — Я сейчас приеду.
— Не надо. Я просто… посижу.
Я сидела ещё час. Потом поднялась наверх.
Сергей был в комнате. Я легла на свою сторону кровати. Он — на свою. Мы не сказали друг другу ни слова.
Я думала, что это самое страшное — лежать рядом и знать.
Но самое страшное было впереди.
* * *
Прошёл год.
Развод оформили через суд — делили квартиру, вернее её стоимость: Сергей выплатил мне половину ипотеки, которую мы гасили вместе двенадцать лет. Адвокат сказала, что я имею право на больше. Я не стала спорить. Хотелось, чтобы всё закончилось быстро.
Он уехал в Екатеринбург в марте.
Я осталась в квартире одна — мы договорились, что я её выкупаю постепенно. Тот же девятый этаж. Тот же гудящий лифт. Только теперь кофе по утрам на одну чашку.
Люба звонила часто, первые месяцы — почти каждый день. Потом реже. Жизнь у всех своя.
Я работала. Закрывала квартальные отчёты, пила кофе в офисе, ездила в метро. В октябре взяла кота — рыжего, из приюта. Назвала просто: Рыжий. Он спал у меня в ногах и мурчал. Это помогало.
По ночам иногда думала: вот он сейчас там. Укладывает Мишу спать. Или они ужинают все вместе — он, Наталья, сын. Семья. Настоящая. С ребёнком, с общим бытом.
А я думала, что у нас тоже настоящее.
Звонок Натальи я не ждала.
Был обычный ноябрьский вечер — я сидела на кухне, кот дремал на подоконнике. Незнакомый номер. Я почти не взяла трубку.
— Ирина? — голос негромкий, ровный. — Это Наталья. Из Екатеринбурга.
Я не ответила сразу. Смотрела на кота.
— Я знаю, что вам это не нужно, — сказала она. — Я не за этим звоню. Просто… я хотела сказать, что я не знала про вас. Первые два года — не знала. Потом поняла. Он не сказал — я сама нашла.
— Зачем вы мне это говорите?
Пауза.
— Не знаю. Наверное, чтобы вы знали, что я не… что я тоже не выбирала это.
Я думала, что скажу ей что-нибудь злое. Или просто брошу трубку.
— Как Миша? — спросила я.
Она помолчала.
— Хорошо. Ходит во второй класс.
— Он рисует?
— Да. Любит рисовать.
Я кивнула, хотя она этого не видела.
— Хорошо, — сказала я. — Пусть рисует.
Я положила трубку.
Сидела долго. Рыжий перебрался с подоконника ко мне на колени, потоптался и устроился.
Я думала: вот и всё. Двенадцать лет. Ипотека, борщи, отложенный ремонт, отложенное лечение, отложенная жизнь. Я экономила на себе — откладывала, терпела, ждала «потом». А «потом» у него уже было. Там. С другой женщиной и сыном, которого он любил.
Он любил вас обеих, сказал он тогда на кухне.
Может, даже правда.
Только это ничего не меняет.
Рыжий замурчал громче. За окном шёл снег — первый в этом году, мокрый. Огни Бутово размывались в темноте.
Детей у меня нет. И уже не будет — врач сказала прямо, в сентябре. Я, в общем, знала и раньше. Просто теперь это стало окончательным.
Я думала, что мы просто не успели.
Оказалось — он не хотел. Там уже был сын.
Кот мурчал. Снег шёл.
Я одна.
Совсем.
* * *
А вы бы смогли простить такое? Или для вас это — конец, без разговоров?
Понравилась история? Поставьте лайк — это помогает каналу. Подписывайтесь, чтобы не пропустить следующую историю.
