Я узнала об измене мужа в отпуске. У бассейна, в Турции, под чужое веселье и запах хлорки. Просто взяла его телефон зарядить — и увидела то, что не должна была видеть.
Мы прожили вместе двадцать два года. Я думала, что знаю его насквозь. Знаю, как он пьёт кофе, как засыпает, как злится в пробках. Думала, что такое — не про нас.
Он объяснил. Я поверила. Или сделала вид. Мы вернулись домой, и я решила: промолчу, перетерплю, само рассыплется. Ведь семья дороже.
Прошло восемь месяцев. Оказалось, я ничего не решила. Я просто дала ему время.
Мы летели в Турцию в июле. Андрей сам предложил — впервые за несколько лет. Обычно я напоминала: надо отдохнуть, устали, давай хоть куда-нибудь. А тут сам. Я обрадовалась.
Я думала, это знак. Что что-то меняется. Что он снова хочет быть рядом.
В самолёте он смотрел кино в наушниках. Я читала. Нормально, мы всегда так. Двадцать два года — уже не нужно всё время разговаривать. Я успокаивала себя именно этим.
Отель был хороший. Бассейн, шведский стол, море в пяти минутах. На второй день я уже расслабилась — купалась, читала у воды, загорала. Андрей поначалу был рядом. Потом начал куда-то уходить. На час, на два. «Погулять», «в баре посидел», «с мужиками познакомился у стойки».
Я не придавала значения. Мужик в отпуске — имеет право.
На четвёртый день он ушёл после завтрака и не вернулся до обеда. Я лежала у бассейна, его телефон остался на столике рядом — он попросил: «Последи, чтобы не сперли». Телефон завибрировал. Я повернула экраном к себе, чтобы не пропустить важное.
На экране высветилось имя: Наташа.
Я не читала. Просто увидела имя и смайлик. Один смайлик — сердечко.
Убрала телефон обратно. Легла на спину. Смотрела в небо.
Небо было синее, совсем без облаков.
Когда он пришёл — весёлый, пахнущий пивом и солнцем — я ничего не сказала. Сидела и смотрела, как он плюхается на шезлонг, потягивается, говорит: «Хорошо-то как». Я смотрела на него и думала: может, показалось? Может, это просто коллега?
Вечером он снова взял телефон и ушёл на балкон. Долго. Я слышала, как он тихо смеётся.
Я лежала в темноте и думала: у него кто-то есть.
Не «может быть». Знала.
Утром я дождалась, пока он пойдёт в душ. Взяла телефон. Руки не дрожали — просто двигались сами. Открыла переписку.
Наташа писала часто. Он отвечал. Там были фотографии — она, молодая, смеётся. Там было «скучаю» и «когда увидимся». Там было его «скоро вернусь».
Скоро вернусь.
Я положила телефон на место. Села на кровать. За окном орали дети у бассейна, играла музыка, кто-то смеялся.
Я думала, что заплачу. Но слёзы не шли.
Просто сидела и думала: вот оно. Вот как это бывает.
Андрей вышел из душа. Увидел меня — сразу понял. Лицо изменилось.
— Ира…
— Кто такая Наташа?
Он помолчал. Потом сел рядом. Долго молчал. Потом сказал то, что говорят все мужья в таких ситуациях: ничего серьёзного, закрутилось само, дура молодая, не понимает что делает, с тобой всё иначе, ты — семья.
Я слушала.
— Это закончится?
— Уже заканчивается.
Я кивнула. Встала. Пошла на завтрак.
Оставшиеся три дня мы провели рядом. Купались. Ужинали. Он был внимательный, заказывал мне вино, спрашивал: «Как ты?». Я отвечала: «Нормально».
Я думала: выговорился, испугался, теперь всё будет по-другому.
В самолёте домой он держал меня за руку. Я не убирала.
Я думала, что спасла семью.
* * *
Дома всё выглядело как обычно. Та же кухня, тот же холодильник с магнитиками — Египет, Сочи, теперь ещё Турция. Андрей повесил новый сам, не спросив. Красный верблюд на синем фоне. Я смотрела на него и думала: вот и память об этой поездке.
Первую неделю он был внимательным. Приходил вовремя, спрашивал, как дела на работе, один раз даже принёс цветы — просто так, без повода. Гвоздики, три штуки. Я поставила в вазу. Не сказала ничего.
Я думала: вот видишь, испугался. Теперь будет стараться.
Телефон я больше не трогала. Специально. Решила — не буду следить, не буду унижаться. Если он сказал, что всё, значит всё. Надо верить.
Мы не говорили об этом. Ни разу. Как будто Турции не было. Как будто я не видела переписку, он не сидел на балконе, не смеялся в темноте. Просто вернулись домой и живём дальше.
Подруга Света спросила — как отдохнули? Я сказала: хорошо, море тёплое, еда вкусная. Она рассказывала про свою дачу, я кивала. Про Наташу не сказала ни слова.
Я думала: зачем людям знать? Разберёмся сами.
Прошёл месяц. Потом второй. Жизнь шла своим ходом. Я работала, готовила, убирала. Андрей приходил в разное время — иногда в семь, иногда в десять. Говорил: задержался, пробки, с коллегами засиделись. Я не спрашивала подробностей.
По вечерам он уходил в комнату с телефоном. Дверь не закрывал — и на том спасибо. Я слышала иногда смех. Негромкий такой, довольный.
Один раз не выдержала.
— Ты с кем разговариваешь?
— С Димкой. С работы.
— А.
Пошла на кухню. Налила чаю. Выпила стоя, у окна.
Может, правда с Димкой. Я же не знаю.
Вот что хуже всего — не знать. Когда знаешь точно — можно решать. А когда только догадываешься — ходишь и ждёшь. Себя изводишь. Злишься, потом успокаиваешь себя, потом снова злишься.
Катя приехала в сентябре — на день рождения отца. Испекла торт, пришла с мужем. Сидели, смеялись, пили чай. Андрей был в хорошем настроении, шутил, рассказывал что-то про работу. Нормальный семейный вечер.
Я смотрела на него через стол и думала: может, всё-таки закончилось? Может, я накручиваю?
Это и было моей ошибкой.
Не то что промолчала в Турции. Не то что не поставила условий. Ошибка была — убедить себя, что если не видишь, то нет. Если не спрашиваешь — не узнаешь. Если живёшь как обычно — значит, всё обычно.
Я сама построила эту стену. Удобную. Для нас обоих.
Он понял, что я не буду копать. Что я выбрала тишину. И он тоже выбрал — остаться там, где удобно. Дома — всё по-прежнему, борщ, чистые рубашки. А там — другая жизнь, которую я сама разрешила иметь своим молчанием.
Я верила, что семья держится на том, что я терплю. Что мои молчание и терпение — это и есть любовь.
Теперь думаю иначе.
Но это я поняла потом. Гораздо позже.
* * *
Катя позвонила в феврале. Просто так, поболтать. Рассказывала про работу, про мужа, потом — про выходные на даче.
— Папа приезжал в субботу, — сказала она. — С Наташей. Они, оказывается, давно знакомы, да? Нормальная такая тётечка.
Я стояла у плиты. Помешивала суп.
— Давно знакомы, — повторила я.
— Ну да, он говорит, с работы. Ты не знала?
— Знала.
Помолчали. Катя что-то почувствовала — сменила тему, начала про соседей. Я отвечала. Не знаю что. Суп выкипел, я не заметила.
Положила трубку. Выключила плиту.
Села за стол.
Восемь месяцев. Я восемь месяцев говорила себе: само закончится, он испугался, он старается. А он в это время возил её на нашу дачу. На ту самую, где мы с Катей собирали яблоки, где Андрей сам настелил пол в домике, где у забора стоит яблоня, которую мы посадили в год свадьбы.
Туда.
Ногти впились в ладонь. Я не сразу заметила.
Вечером я ждала его. Не спала, сидела в кресле в темноте. Он пришёл в половину одиннадцатого. Включил свет в прихожей, увидел меня — не удивился. Снял куртку. Прошёл на кухню, налил воды.
Я вошла следом.
— Ты был на даче с Наташей?
Он поставил стакан. Не обернулся.
— Катя сказала?
— Это важно?
— Ира…
— Ответь просто. Да или нет.
— Да.
Одно слово. Спокойно, без извинений.
Я думала, что закричу. Но голос не поднялся. Сказала тихо:
— Ты же говорил, что закончилось.
— Я говорил, что постараюсь.
— Ты говорил «уже заканчивается».
— Ира, я не могу просто взять и…
— Что? Что ты не можешь?
Он повернулся. Смотрел. В глазах не было ни вины, ни злости — просто усталость. Как у человека, которому надоело притворяться.
— Я не знаю, что нам делать, — сказал он.
— Зато я знаю, — ответила я. — Ты должен выбрать.
— Я выбрал, — сказал он. Не сразу. Но сказал.
Я не переспросила. И так было понятно.
Ушла в спальню. Закрыла дверь. Легла на кровать поверх одеяла, не раздеваясь. За стеной он ходил, гремел на кухне. Потом всё стихло.
Я лежала и смотрела в потолок.
Я думала: он сейчас войдёт, скажет, что не то имел в виду. Что погорячился. Что нам надо поговорить нормально.
Он не вошёл.
Я слышала, как он лёг на диван в гостиной. Как стихло. Ночью я вставала на кухню — выпить воды. Проходила мимо. Он спал. Лицо спокойное, дышал ровно.
Мне стало так одиноко, что даже заплакать не получилось.
Просто стояла в темноте и смотрела на него. На этого человека, с которым прожила двадцать два года. На человека, который только что сказал мне «я выбрал» — и спокойно уснул.
Я думала: как это возможно?
И сама же ответила: возможно. Потому что я разрешила.
* * *
Прошёл год.
Андрей забрал вещи в марте. Аккуратно, по-деловому: одежда, документы, инструменты из кладовки. Попросил отдать его старые фотографии — я отдала. Он поблагодарил. Как чужой.
С Наташей они снимают квартиру в соседнем районе. Я знаю это от Кати — она сказала один раз, осторожно, как сообщают плохие новости. Я кивнула. Что тут скажешь.
Катя звонит раз в неделю. Иногда реже. Ей неловко — она любит нас обоих, а мы теперь по разные стороны. Папа первый позвонил ей тогда, в марте. Объяснил по-своему. Она не осудила его вслух — просто стала звонить реже и мне.
Я не в обиде. Она не виновата.
Сижу сейчас на кухне. Уже темно, половина одиннадцатого. На столе остывший чай. На холодильнике магнитики — Египет, Сочи, красный верблюд из Турции. Я несколько раз собиралась снять этого верблюда. Так и не сняла.
Зачем-то оставила.
Думаю об этом последнем годе. Точнее — о том, что было до него. О двадцати двух годах.
Я работала, готовила, убирала. Держала дом, платила кредит наравне с ним, не болела — или болела молча, чтобы не мешать. Терпела свекровь, которая никогда меня не любила. Молчала, когда было обидно. Прощала, когда надо было говорить.
Думала — это и есть правильная семья. Что терпение и есть любовь.
А он в это время жил другую жизнь. Не со зла — просто потому что мог. Потому что я не останавливала.
В Турции, когда он сказал «уже заканчивается», я поверила. Не потому что была наивной. А потому что хотела поверить. Это проще — поверить и не менять ничего.
Я думала: лучше плохая семья, чем одиночество.
Оказалось, что одиночество всё равно пришло. Только с опозданием на восемь месяцев. И теперь оно не просто одиночество — оно с привкусом того, что я сама его выбрала. Сама. Тогда, у бассейна, когда положила телефон обратно и ничего не сказала.
Дверь в спальню открыта — там пусто. Его половина кровати аккуратная, нетронутая. Я так и не стала спать посередине. Зачем-то сплю на своём краю.
Наверное, ещё жду.
Чего — не знаю. Он не вернётся. Да я и не хочу, если честно. Просто привычка — двадцать два года на одном краю.
Катя недавно спросила осторожно:
— Мам, ты как вообще?
— Нормально.
— Правда?
— Правда.
Она помолчала. Потом сказала:
— Ты молодец.
Я не ответила. Не знаю, молодец ли. Молодцы не оказываются в пустой квартире в сорок девять лет с остывшим чаем и магнитиком из отпуска, где всё и началось.
Я думала, что молчание — это мудрость. Что терпение сохраняет браки.
Оказалось, что молчание — это просто разрешение. Разрешение делать то, что делается.
Я дала его сама.
И теперь я одна.
Совсем.
* * *
А вы бы простили? Или узнав в Турции — сразу ушли бы? Или тоже бы промолчали, надеясь, что само рассосётся?
Если история отозвалась — поставьте лайк. Каждый ваш отклик помогает каналу.
