Андрей надевал куртку не спеша. Проверял телефон. Говорил — и всегда одно и то же:
— Сегодня два собеседования. Не жди к обеду.
Я кивала. Допивала кофе. Шла на работу.
Он потерял работу в декабре. Сказал — сократили. Показал бумагу, я не читала внимательно. Зачем? Я верила ему.
Двадцать два года вместе. Катю вырастили, квартиру купили, кредит выплатили. Я думала, что знаю этого человека насквозь.
Январь прошёл в поисках. Февраль — тоже. Андрей просматривал вакансии, ходил на встречи, возвращался хмурый. Я не давила. Понимала: мужику в пятьдесят тяжело начинать заново. Гордость — она и есть гордость.
Сама я работала бухгалтером в строительной компании. Зарплата стабильная, но не большая — шестьдесят пять тысяч. На двоих раньше хватало. Теперь приходилось считать.
В марте взяла дополнительные заказы. Частная бухгалтерия — небольшие ООО, ИП, самозанятые. По вечерам сидела с ноутбуком на кухне. Андрей в это время смотрел телевизор в комнате.
— Иди отдыхать, — говорил иногда, заглядывая.
— Сейчас, — отвечала я.
Я думала, что так и надо — пока он не нашёл, я тяну. Временно. Месяц-другой, и всё наладится.
Подруга Лена однажды предложила поехать в Суздаль на майские. Небольшая поездка, три дня, нас звали четыре человека с работы.
— Сколько стоит? — спросила я.
— Тысяч двенадцать с дорогой.
Я помолчала.
— В другой раз.
Лена посмотрела на меня. Промолчала тоже — умная женщина, всё поняла без слов.
Пальто я собиралась купить ещё с осени. Старое — рукава потёрлись, молния барахлит. Заходила в магазин, смотрела, откладывала. Не сейчас. Потом. Когда Андрей найдёт.
Он уходил каждое утро ровно в половину десятого. Иногда раньше. Возвращался к шести, к семи. Снимал куртку, мыл руки, садился ужинать.
— Как прошло? — спрашивала я.
— Никак. Не перезвонили.
Я ставила тарелку. Он ел. Мы смотрели новости.
Я думала — ну бывает. Рынок сейчас тяжёлый, везде сокращают. Не только у нас.
Соседка Таня как-то спросила в лифте:
— Марин, а Андрей твой где сейчас работает?
— Ищет пока, — сказала я ровно.
— А-а.
Больше она не спрашивала. И я была рада.
Стыдно было — вот в чём дело. Не за него даже. За себя. За то, что не могу сказать «у нас всё хорошо». За то, что пальто старое и в Суздаль не поехала. Казалось — признать вслух, что муж не работает, это как-то… унизительно. Для нас обоих.
Я молчала. Тянула. Верила.
Апрель. Май. Июнь.
В августе Лена попросила зайти после работы в кафе у метро — «Уют», мы там иногда пили кофе. Сказала, есть разговор.
Я думала — что-то по работе. Может, начальник опять придумал очередную отчётность.
Лена взяла капучино, подождала, пока официантка отойдёт. Потом посмотрела на меня.
— Марин, я вчера здесь была. Во второй половине дня.
— И?
— Андрей твой сидел. Вон за тем столиком, у окна.
Я не ответила сразу.
— С женщиной, — добавила Лена тихо. — Они за руки держались. Смеялись. Я не подходила, ты понимаешь. Просто хочу, чтобы ты знала.
Пауза.
— Может, коллега, — сказала я.
Лена посмотрела на свой стакан.
— Может.
Домой я ехала в метро и смотрела в чёрное окно. Андрей, когда я пришла, сидел с телефоном. Поднял голову.
— Поздно сегодня.
— С Леной задержалась.
— Ужин будет?
Я пошла на кухню. Разогрела суп. Поставила перед ним.
Спросить не спросила.
Я думала: Лена могла ошибиться. Темновато там, и народу много. Мало ли. Не буду устраивать сцену на пустом месте — будет хуже. Подожду. Если что-то есть — сам скажет.
Вот моя ошибка. Я выбрала не знать.
Сентябрь. Я взяла ещё один заказ — торговая точка на рынке, мелкая, но платили исправно. Работала теперь почти каждый вечер. Засыпала за ноутбуком.
Андрей иногда говорил:
— Ты бы отдохнула.
— Отдохну.
В октябре позвонила свекровь Галина. Поговорили о том о сём. В конце она сказала:
— Ты Андрюше не давай унывать. Мужчинам тяжело, когда работы нет. Ты же понимаешь.
— Понимаю, — ответила я.
Положила трубку и долго сидела у окна.
Понимаю. Конечно понимаю. Поэтому молчу. Поэтому тяну. Поэтому не спрашиваю.
Я думала — так и надо. Поддерживать. Не давить. Верить.
В январе — уже в этом — я искала старый договор по квартире. Нужны были документы, лезла в общую папку на компьютере. И наткнулась на выписку с карты.
Андрей иногда просил меня распечатать что-нибудь с его почты — пароль я знала.
Открыла не сразу. Сначала нашла договор, потом закрыла. Потом снова открыла.
Переводы. Регулярные. Каждые две-три недели — от восьми до пятнадцати тысяч. На один и тот же номер карты. С мая.
Восемь месяцев.
Руки не дрожали. Я сидела и смотрела на экран совершенно спокойно — как будто смотрю чужие цифры, чужую жизнь.
Номер карты я скопировала. Нашла способ пробить получателя — есть такие сервисы, платные, но недорого. Наталья. Имя и фамилию видно было.
Я нашла её страницу в соцсетях за двадцать минут.
Тридцать восемь лет. Работает в турагентстве. Фотографии — много. Кафе, рестораны. Один снимок в театре — красная блузка, улыбается. И ещё один. Они вдвоём, Андрей и она. Не обнимаются — просто рядом. Но я узнала его куртку. Ту самую, в которой он уходит «на собеседования».
Снимок был сделан в ноябре.
Я закрыла ноутбук. Пошла на кухню. Поставила чайник. Стояла и смотрела, как закипает вода.
Он вернулся в половине седьмого. Снял куртку. Крикнул из коридора:
— Есть что поесть?
— Зайди на кухню.
Он зашёл. Посмотрел на меня — и, видимо, понял по лицу. Замер.
— Кто такая Наталья? — спросила я.
Тишина.
— Марина…
— Восемь месяцев ты переводил ей деньги. Наши деньги. Пока я сидела по ночам с чужими балансами и считала каждую тысячу.
Он не отрицал. Сел на табуретку. Долго молчал.
— Когда ты начал работать? — спросила я.
— В мае.
— И всё это время…
— Да.
Одно слово.
Я стояла у плиты. Чайник уже кипел — давно. Я его не выключила.
— Зачем ты уходил каждое утро?
— Чтобы ты не задавала вопросов.
Он собрал вещи за два часа.
Я сидела на кухне. Слышала, как хлопает шкаф. Как гудит лифт. Как закрывается дверь.
Тихо.
Перед уходом он остановился в дверях кухни.
— Ты сама виновата, — сказал он. — Стала неинтересной. Только работа, только деньги, только усталость.
Я не ответила.
Он ушёл.
Прошло полгода.
Развод оформили в марте. Квартира осталась мне — она была записана на меня ещё с двух тысячного. Кредит за ремонт тоже остался. Двести сорок тысяч, я плачу одна.
Катя позвонила через неделю после его ухода.
— Мама, ну зачем так. Папа говорит, что вы просто отдалились друг от друга. Бывает же.
— Бывает, — сказала я.
— Ну и зачем было доводить до развода? Могли бы поговорить.
Я помолчала.
— Катя, он год не приносил денег домой. И при этом зарабатывал. Ты понимаешь?
— Ну, папа объяснил…
— Да. Конечно объяснил.
Больше мы эту тему не поднимали.
Галина позвонила один раз. Сказала, что я «не смогла сохранить семью». Я не стала спорить. Положила трубку — и занесла номер в чёрный список. Первый раз в жизни сделала такое.
Сейчас июль.
По ночам я иногда лежу и думаю — где именно я перестала видеть? В январе, когда не читала ту бумагу? В августе, когда промолчала после Лены? Или раньше — когда решила, что «терпеть» и «любить» — это одно и то же?
Я думала, что двадцать два года — это что-то значит. Что такой фундамент не врут насквозь. Что я хотя бы заслуживаю правды.
Оказалось — нет.
Пальто я так и не купила. Не потому что денег нет — теперь, когда плачу только за себя, даже полегче стало. Просто каждый раз захожу в магазин, смотрю на вешалки — и ухожу.
Глупо, наверное.
Но то старое пальто с барахлящей молнией напоминает мне, кем я была год назад. Женщиной, которая экономила на себе ради мужа, который в это время покупал ужины чужой женщине.
Я думала, что делаю правильно.
Оказывается, я просто была удобной.
—
Как вы думаете: Марина должна была спросить раньше — или промолчать и потерпеть ещё было правильно? А вы бы простили?
Если история отозвалась — поставьте лайк. Здесь каждую неделю выходят рассказы о настоящей жизни.
