Я прожила с ним пятнадцать лет и не знала, что он — убийца. По крайней мере, сам так считал.
Письмо лежало на дне старой обувной коробки, между детскими рисунками Даши и выцветшими фотографиями нашей свадьбы. На конверте — почерк свекрови: «Олегу. Прочти, когда меня не станет». Я не должна была его открывать. Но руки сами вскрыли конверт, глаза сами побежали по строчкам — и мир перевернулся.
«Прости, сынок, что заставила тебя молчать про Митю…»
Я опустилась на пол спальни, зажав письмо в руках. За стеной на кухне Олег наливал себе очередную рюмку — я слышала звон стекла, его тяжёлое дыхание. Восемь утра. Он начинал всё раньше. Вчера я нашла его пьяным на полу в коридоре, в блевотине. Сегодня решила: всё, ухожу. Собрала вещи, договорилась с матерью.
А теперь сидела на полу с письмом мёртвой женщины в руках и понимала: я не знала этого человека. Совсем.
Звук открывающейся бутылки разбудил меня раньше будильника. Шесть утра, за окном ещё темно. Я лежала, уставившись в потолок, и слушала, как на кухне звякнул стакан, зашипела пена. Гранёный стакан — тот самый, что мы купили на свадьбу. Теперь Олег пил из него по утрам. Пиво. Потом водку. К обеду — что найдётся.
Я встала, накинула халат. В зеркале шкафа мелькнуло моё отражение — осунувшееся лицо, глубокие морщины у глаз, волосы, собранные в пучок. Мне тридцать восемь, но выгляжу на пятьдесят. Три года жизни с пьющим мужем делают своё дело.
На кухне Олег сидел в трусах и мятой майке, наливая пиво в стакан. Руки тряслись — он с трудом попадал горлышком бутылки. Не поднял на меня глаз, когда я встала в дверях. Просто пил, медленно, жадно, будто это спасительная вода в пустыне.
Я развернулась, пошла будить Дашу. Ругаться уже не было сил. Что толку? Он всё равно не слышит.
— Дашенька, вставай, в школу пора.
Дочка открыла глаза — большие, серые, испуганные. Десять лет, а смотрит, как старушка, повидавшая жизнь. Она услышала звуки с кухни. Всегда слышит.
— Мам, а папа…
— Папа дома. Вставай, умывайся.
За завтраком Даша молчала, ковыряя ложкой овсянку. Я пыталась улыбаться, спрашивала про контрольную по математике, про подругу Лизу. Отвечала односложно, не поднимая глаз. В коридоре Олег что-то уронил, выругался сквозь зубы. Даша вздрогнула, ложка звякнула о тарелку.
Я протянула руку, погладила её по голове:
— Ешь, солнышко. Всё хорошо.
Но ничего не было хорошо. Моя дочь боялась собственного отца. Мой муж пил с утра и не мог связать двух слов. А я… я притворялась, что это нормально. Что мы — обычная семья.
Как мы до этого докатились?
В школе я вела урок на автопилоте. Третий класс, чтение. Дети читали вслух про зайца и лису, я поправляла ошибки, хвалила. Внутри — пустота. На перемене Лена затащила меня в учительскую, налила кофе из термоса, посмотрела в глаза:
— Марин, сколько можно?
Я отвела взгляд.
— Лен, не сейчас…
— Сейчас. Ты на себя посмотри — ходячий труп. Он тебя убивает. Медленно, но верно.
— У нас Даша…
— Даше нужна живая мать, а не мученица! — Лена повысила голос, потом спохватилась, понизила тон: — Уходи от него. Пока не поздно. Пока он не… Господи, Марь, да он же в блевотине валяется! Что тебе ещё нужно, чтобы ты очнулась?!
Я сжала кружку в руках, чувствуя, как горячий фарфор обжигает пальцы.
— Я знаю. Я… подумаю.
Лена вздохнула, обняла меня за плечи:
— Думай быстрее. У меня есть комната, можете пожить, пока не устроитесь.
Весь день я думала. На уроках, в столовой, по дороге домой. Пакеты с продуктами резали пальцы — я купила гречку, молоко, хлеб, колбасу. Зачем? Для кого? Олег ничего не ест. Даша ковыряет. Я запихиваю в себя из чувства долга.
Входная дверь квартиры была приоткрыта. Сердце ухнуло вниз. Я толкнула дверь — и увидела.
Олег лежал в коридоре, на грязном линолеуме, в луже собственной блевотины. Глаза закрыты, дышит хрипло, лицо серое. Рядом — пустая бутылка водки.
Пакеты выпали из рук. Яблоки покатились по полу, одно — прямо в блевотину.
Я стояла над ним и чувствовала, как внутри что-то ломается. Не злость даже. Не жалость. Пустота. Холодная, как лёд.
Всё. Решено.
Я оттащила Олега к стене, подложила под голову старую подушку, накрыла пледом. Он даже не проснулся. Собрала пакеты, вымыла пол «Белизной» — запах разъедал ноздри, но я терла, терла, будто могла оттереть саму эту жизнь. Проветрила коридор. Сложила продукты в холодильник.
Даша сидела в своей комнате, делала вид, что учит уроки. Я знала — она слышала, как я возилась в коридоре, слышала мой сдавленный всхлип. Я вошла, присела на край кровати, обняла её:
— Скоро всё будет хорошо, солнышко. Обещаю.
Даша посмотрела на меня своими большими серыми глазами — слишком взрослыми для десятилетнего ребёнка. Кивнула молча.
Ночью я лежала на самом краю кровати, как можно дальше от Олега. Он храпел, пахло перегаром — тошнотворным, кислым, въевшимся в простыни, в подушки, в саму жизнь.
Я смотрела в потолок и думала:
«Завтра. Завтра начну собирать вещи. Позвоню маме. Поедем в Тверь. Хватит».
Впервые за три года я заснула почти спокойно.
Утром Олег валялся в кровати, не в силах встать. Я собрала Дашу в школу, сама ушла на работу. Вела уроки, проверяла тетради, улыбалась детям. Внутри — тикал таймер. Сегодня. Сегодня я начну.
В обед позвонила маме. Та молчала на том конце провода — долго, тяжело. Потом вздохнула:
— Приезжайте, доченька. Давно пора. Комната есть, устроитесь.
— Спасибо, мам. На неделе приедем.
— А Олег?..
— Олег останется здесь. Один.
Вечером я вернулась домой раньше обычного. Олег спал на диване в зале — пьяный, немытый, в вчерашней одежде. Я прошла мимо него в спальню, достала из-под кровати старую спортивную сумку. Начала складывать вещи. Детскую одежду, документы — свидетельство о рождении Даши, мой паспорт, трудовую книжку. Фотографии дочери — малышкой, в первом классе, на даче у бабушки.
Руки дрожали, но на душе было странное облегчение. Как будто сбрасываешь тяжёлый рюкзак после долгого подъёма в гору.
Когда Даша вернулась из школы, я позвала её в спальню, закрыла дверь:
— Даш, мы уедем к бабушке. На некоторое время. Нам нужно отдохнуть.
Она смотрела на меня, потом на сумку с вещами. Кивнула:
— А папа?
— Папа останется.
— Навсегда?
Я не знала, что ответить. Проглотила комок в горле:
— Не знаю, солнышко.
Вечером я решила попытаться поговорить с Олегом. Последний раз. Не знала зачем — может, совесть мучила. Может, надеялась на чудо.
Он сидел на кухне за столом, уже выпивший, смотрел в стену пустыми глазами. Я села напротив, сложила руки на столе:
— Олег, я ухожу. Забираю Дашу. Мы поедем к моей матери.
Он не шевельнулся. Молчал. Я продолжила:
— Ты убиваешь себя. Убиваешь нас. Я больше не могу.
Молчание. Потом он хрипло, без эмоций:
— Уходи. Так всем лучше.
Голос такой пустой, будто он уже умер внутри.
Я ждала криков, слёз, мольбы остаться. Готовилась к скандалу. Но это равнодушие ранило больнее любого крика. Он даже не пытался меня удержать. Ему было всё равно.
Я встала, ушла в спальню. Открыла шкаф, начала выдвигать ящики. Бельё, свитера, джинсы. На самом дне, под стопкой старых футболок Олега — коробка из-под обуви. Я открыла её.
Фотографии. Наша свадьба — я в белом платье, Олег целует меня, мы оба смеёмся. Даша младенцем на руках у Олега — он смотрит на неё так нежно, будто держит весь мир. Детские рисунки дочки — кривые человечки, дом, солнце. И конверт.
На конверте почерк свекрови Валентины Сергеевны, умершей пять лет назад: «Олегу. Прочти, когда меня не станет».
Я взяла конверт в руки, повертела. Чужое письмо. Не моё дело. Но рука сама вскрыла его, глаза сами побежали по строчкам.
«Прости, сынок, что заставила тебя молчать про Митю. Я думала, так лучше. Думала, ты забудешь. Ты был такой маленький, всего девять лет…»
Сердце провалилось куда-то вниз.
«…если бы отец узнал, что ты не уследил за Митей, что отвлёкся на минуту, и братик утонул… он бы не пережил. Я сказала ему, что Митю унесло течением, когда тебя рядом не было. Приказала тебе молчать. Навсегда. Прости меня, Олежка. Я хотела как лучше. А сделала, наверное, хуже. Ты так и не простил себя, правда? Прости меня. Прости себя. Мама.»
Я читала и перечитывала. Буквы расплывались.
Олегу было девять лет. Он гулял с пятилетним братом Митей у пруда. Отвлёкся — на что? На птицу, на собаку, на друга? Мальчик утонул. Мать запретила говорить отцу правду. Заставила молчать. Тридцать лет он нёс эту вину один.
Я опустилась на пол, зажав письмо в руках.
Боже. Боже мой.
Я прожила с этим человеком пятнадцать лет. Родила от него ребёнка. Делила с ним постель, завтраки, вечера. И не знала. Ни разу не спросила: «Почему ты такой? Что с тобой случилось?»
Вспомнила: как Олег вздрагивал, когда Даша играла у воды на речке. Как переключал канал, если по телевизору показывали утонувших детей. Как замолкал, если кто-то вспоминал его брата — а я думала, просто больно вспоминать, и не лезла.
Как он начал пить именно после смерти свекрови. Пять лет назад. Я думала — горюет по матери. А он… он остался один со своей тайной. Некому было рассказать. Некому облегчить душу.
А я злилась. Стыдилась его. Считала слабаком, алкашом. Собирала бутылки, мыла полы, мечтала сбежать.
И ни разу не спросила: «Почему?»
Слёзы текли сами, я даже не пыталась их останавливать.
Я сидела на полу, не знаю, сколько — минут, час. Письмо в руках, мокрое от слёз. Потом встала, вытерла лицо, пошла на кухню.
Олег сидел за столом, уткнувшись лбом в ладони. Бутылка водки почти пустая.
Я положила перед ним письмо. Тихо:
— Я знаю. Про Митю. Почему ты молчал?
Он поднял голову. Глаза красные — от водки или слёз, не понять. Посмотрел на письмо, лицо исказилось:
— Откуда?!
Схватил конверт, смял в руке.
— Я нашла. В шкафу. Олег, прости меня. Я не знала. Я бы… мы бы вместе…
Я протянула руку к нему, но он отшатнулся, как от огня:
— Вместе?! — голос сорвался на крик. — Ты пятнадцать лет рядом была! Пятнадцать лет! Ни разу, слышишь, ни разу не спросила, что со мной! Тебе было удобно не знать! Удобно считать меня алкашом, слабаком! Жалеть себя, как ты несчастная живёшь с пьяницей!
Его слова били, как пощёчины. Я плакала, оправдывалась:
— Я боялась… Я не умела разговаривать… Я думала, ты просто…
— Слабый? — он засмеялся горько, страшно. — Да. Слабый. Я девять лет не уследил за братом. Он утонул из-за меня. Я убийца, понимаешь? Тридцать лет живу с этим. Тридцать лет!
Он схватился за голову, раскачиваясь на стуле:
— Мать заставила молчать. Сказала: «Если отец узнает, он не переживёт». Я молчал. Всю жизнь. А потом мать умерла, и я понял — некому рассказать. Некому. Никто не узнает, что Митя умер из-за меня. И я… я начал пить. Чтобы не думать. Не помнить его лицо под водой…
Я бросилась к нему, попыталась обнять, но он грубо оттолкнул:
— Не трогай! Не смей! Ты хотела уйти — уходи! Тебе лучше без меня. Даше лучше. Всем лучше!
Он встал, качнулся, схватил куртку с вешалки. Я цеплялась за его рукав:
— Олег, стой! Пожалуйста! Давай поговорим! Я помогу! Мы найдём психолога, мы…
Он вырвал руку:
— Поздно, Марина. Поздно.
Дверь хлопнула. Я стояла в коридоре, слушала, как он спускается по лестнице — тяжело, спотыкаясь. Даша выглянула из своей комнаты, испуганная:
— Мама, что случилось?
Я не могла ответить. Опустилась на пол прямо в коридоре и рыдала в голос — как не плакала, наверное, никогда в жизни.
Даша прижалась ко мне, гладила по голове:
— Не плачь, мамочка. Не плачь.
Но я не могла остановиться.
Ночь я не спала. Сидела на кухне, смотрела на телефон. Звонила Олегу — не брал трубку. Писала — не отвечал. За окном рассвет, птицы, чужая жизнь.
Я представляла, как он лежит где-то в подворотне, замёрзший. Или пьёт с бомжами под мостом. Или…
Зажмурилась, отгоняя страшные мысли.
Утром собрала Дашу в школу на автопилоте. Та молчала, смотрела на меня своими большими глазами. Я чувствовала себя чудовищем — разрушила её жизнь, разрушила свою, разрушила Олега.
В школе попросила директора дать отгул. Та посмотрела на моё опухшее лицо, на трясущиеся руки, кивнула молча:
— Иди, Марина. Отдохни.
Я вышла из школы, бесцельно брела по улицам. Ноги сами несли к нашему двору, к детской площадке. Той самой, где мы гуляли с Олегом, когда Даша была малышкой.
Села на скамейку под тополем. Краска облупилась, доски прогнулись. Качели скрипят на ветру. Песочница заросла бурьяном.
А когда-то здесь Олег качал Дашу — она визжала от восторга, смеялась. Он целовал меня в висок, обнимал одной рукой, другой держал дочку. Говорил:
«У нас всё будет хорошо, Маринка. Я так счастлив».
Когда всё сломалось? Когда мы перестали разговаривать? Когда я перестала спрашивать?
После смерти свекрови? Или раньше — когда родилась Даша, и я ушла в материнство с головой, перестала видеть мужа? Когда работа, быт, усталость заслонили всё остальное?
Я плакала тихо, вытирая слёзы рукавом куртки.
Понимала: я виновата не меньше его. Жила в своей боли — обиды, усталости, стыда. Не заметила, что рядом человек тонет. Утопает в вине, которую не мог никому рассказать.
Молчала. Надеялась, что само пройдёт. Боялась правды. Боялась близости — а вдруг окажется, что мы чужие? Легче было судить, злиться, жалеть себя. Чем любить.
Любить — это спрашивать. Слушать. Принимать. А я… я не хотела знать.
К вечеру вернулась домой. Даша сидела у соседки — я попросила её посидеть с дочкой.
Олег был на кухне. Сидел за столом — трезвый, немытый, с потухшими глазами. Смотрел в окно.
Я села напротив. Мы молчали. Долго. Потом я тихо:
— Расскажи мне про Митю.
Он вздрогнул, как от удара. Долго молчал. Я ждала. Не торопила.
Потом он заговорил — срывающимся, хриплым голосом:
— Мы… гуляли у пруда. Митьке было пять. Он хотел посмотреть на лягушек. Я сказал: «Стой тут, я сейчас». Пошёл к другим мальчишкам — они змея нашли. Минут пять, не больше. Вернулся — Мити нет.
Он замолчал, провёл рукой по лицу:
— Я кричал его. Бегал. Потом увидел… его курточку на воде. Красную. Я прыгнул, нырял, искал. Потом взрослые прибежали. Нашли его… на дне. Я хотел умереть.
Голос сорвался. Он зажмурился:
— Мать сказала отцу, что Митю унесло течением, когда меня не было. А мне приказала молчать. Чтобы отца не убить горем. Я молчал тридцать лет, Марина. Каждый день вспоминал его лицо. Каждую ночь снился пруд. Я не мог… не мог жить с этим. А когда мать умерла… я понял, что некому рассказать. Что я останусь с этим один. До смерти. И я… я начал пить. Чтобы не сойти с ума.
Я слушала, держала его руку — большую, холодную, дрожащую. Слёзы текли по моему лицу, по его.
— Почему ты мне не сказал? Я бы…
— Что бы ты? — он посмотрел на меня. — Ты бы ушла. Подумала, что я псих. Что я опасен для Даши. Все так думают про убийц.
— Ты не убийца. Ты был ребёнком. Это несчастный случай. Не твоя вина.
Он засмеялся горько:
— Говори сколько хочешь. Я знаю правду. Митя умер, потому что я не уследил.
Мы сидели на кухне до рассвета. Говорили о том, о чём молчали пятнадцать лет. Олег рассказывал про брата — какой он был весёлый, как смеялся, как обнимал его. Про пруд, про похороны, про отца, который спился после смерти сына и умер через три года. Про мать, которая держала всё в кулаке и не давала слова сказать.
Я рассказывала про себя — как боялась его потерять, как стыдилась, как не знала, что делать. Как мечтала сбежать и одновременно боялась остаться одна.
Мы плакали вместе. Обнимались. Молчали.
Под утро Олег спросил:
— Ты всё равно уйдёшь?
Я не знала, что ответить. Честно:
— Не знаю, Олег. Я… не знаю, хватит ли у меня сил. Я устала. Очень.
Он кивнул:
— Понимаю.
Я взяла его за руку:
— Но давай попробуем. Вместе. Честно. Найдём тебе психолога. Закодируемся. Будем разговаривать — по-настоящему, не отмалчиваться. Я не обещаю, что всё наладится. Но давай попробуем. Ради Даши. Ради нас.
Олег смотрел на меня долго. В его глазах — впервые за годы — мелькнуло что-то живое. Надежда, может быть.
— Попробуем, — хрипло. — Если ты готова.
Я сжала его руку:
— Готова.
Мы сидели на кухне, держась за руки, пока за окном не рассвело. Впереди был долгий, страшный путь. Возможно, мы не пройдём его до конца. Возможно, я всё-таки уйду. Возможно, Олег не справится.
Но молчание было сломано.
И это было начало.
Молчание не спасает от боли — оно множит её, превращая одиночество в пропасть между самыми близкими людьми. Иногда один вопрос «Почему тебе больно?» может спасти жизнь.
А вы живёте с близким человеком, не зная его настоящей боли? Когда в последний раз спрашивали мужа не «Что ты хочешь на ужин?», а «Что у тебя на душе?»
