Мать жила у меня полгода и жаловалась на брата. А потом я узнала правду.
Она сидела на моём диване в старом халате и причитала в сотый раз: «Игорёк меня выгнал! Родную мать! Из собственного дома!» А я стояла на кухне моей тесной однушки, мешала борщ и чувствовала, как внутри поднимается что-то тяжёлое и горькое. Что-то, что я годами прятала глубоко-глубоко, чтобы не чувствовать.
Потому что хорошие дочери не злятся на своих матерей. Правда?
Ключи звякнули о дверной замок противно и громко. Я прислонилась лбом к косяку на секунду, собираясь с силами, потом толкнула дверь.
— Маринка, ты? — Голос матери донёсся из комнаты тут же. — Я тут жду уже час, есть хочу страшно!
Семь этажей пешком. Лифт сломался три дня назад, а когда его починят — неизвестно. Ноги гудели после восьмичасовой смены в процедурном. Сорок два укола, шесть капельниц, одна истерика от пациента, который боится игл. Обычный день.
Я скинула туфли у порога, обошла мамины тапочки, её сумку на комоде, её кофту на спинке стула. За полгода её вещи расползлись по всей квартире, как плесень.
— Привет, мам.
Валентина Ивановна сидела на диване в домашнем халате, перед ней работал телевизор. Какое-то ток-шоу. Крики, слёзы, обвинения. Она смотрела, не отрываясь.
— У меня сегодня давление скакало, — сказала она, не поворачивая головы. — Таблетки кончились, надо в аптеку сходить. И хлеба купи, и молока. А, и колбасы докторской.
Я молча пошла на кухню. Достала из холодильника свёклу, картошку, капусту. Начала чистить, резать. Запах укропа смешался с запахом старых половых тряпок — мать не выносила мусор, когда я на работе.
— И представляешь, — продолжала она из комнаты, — звонила Игорю сегодня. Попросила денег на лекарства. Знаешь, что он сказал?
Я не ответила. Знала.
— Сказал, что занят! Занят! На встрече какой-то важной! Родную мать бросил, а сам по ресторанам ходит, на машине катается!
Борщ закипел. Я убавила огонь, помешала. Смотрела, как в кастрюле кружатся овощи. Красное, белое, зелёное. Простые цвета. Простая еда.
— А я ему всю жизнь отдала, — голос матери стал выше, тоньше. Жалобнее. — Всё лучшее ему отдавала! И вот благодарность!
Я накрыла на стол. Разлила борщ. Мать пришла, села напротив. Хлебала с прихлёбыванием, крошки падали на клеёнку.
— Вот ты, Маринка, — сказала она между ложками, — хоть и не такая успешная, как братик, но душой добрая. Ты меня не бросишь.
Что-то сжалось внутри. Больно, резко. Я положила ложку.
— Мам, а…
— Сметаны принеси, — перебила она.
Я встала, принесла сметану. Села обратно. Доела молча.
Вечером я лежала на диване-книжке, который разложила, как всегда, только после того, как мать устроилась на раскладушке у окна. Раскладушка скрипела при каждом её движении. Валентина Ивановна долго ворочалась, вздыхала громко, как будто хотела, чтобы я услышала, как ей неудобно.
Потом встала, пошла в туалет. Включила свет в коридоре — яркий, резкий. Шаркала тапками по линолеуму. Долго возилась в ванной. Вернулась, снова легла. Раскладушка заскрипела особенно громко.
Я лежала с открытыми глазами и считала трещины на потолке. Двадцать три штуки. Знала наизусть.
Полгода. Полгода уже.
Утром на работе Ольга налила мне чай, посмотрела на лицо:
— Совсем замоталась? Мать всё ещё у тебя?
Я кивнула, обхватила кружку ладонями. Тепло разливалось по пальцам.
— Куда ей деваться? Игорь выгнал из квартиры.
Ольга хмурилась. Она была на четыре года младше меня, но выглядела бодрее. Наверное, потому что жила одна. После развода говорила: лучше одной, чем с тем, кто высасывает жизнь.
— А почему она вообще квартиру на него оформила? — спросила Ольга. — Это же ваше общее наследство было?
Я пожала плечами:
— Говорит, чтобы налог на наследство не платить после смерти. Типа дарственная — это безопаснее.
Ольга что-то сказала ещё, но я не слушала. Думала о другом. О том, почему мать выбрала Игоря. Почему не меня. Почему не пополам хотя бы.
Вечером я снова готовила ужин. Картошка с котлетами. Мать сидела в комнате и снова жалуется:
— Неблагодарный сын! Я ему квартиру отдала, думала, он меня будет содержать, а он…
И тут я прервала её. Впервые за полгода:
— Мам, а почему ты вообще отдала квартиру Игорю?
Тишина. Валентина повернула голову, посмотрела на меня удивлённо:
— Как это почему?
— Ну почему не мне? Или хотя бы пополам не разделила?
Мать моргнула, отвела глаза:
— Ну… Ты же и так мне помогаешь. Всегда помогала. А Игорю надо было стимул дать. Он же мужчина, ему семью кормить…
— У Игоря нет семьи, — сказала я тихо. — Он разведён. Детей нет.
— Ну всё равно, — мать замялась. — Он старший… то есть младший, но он… В общем, так правильнее.
Я поставила сковородку на стол резко. Масло плеснулось.
— Правильнее для кого?
— Маринка, ты чего? — мать нахмурилась. — Что ты злишься? Я тебя не обидела же. У тебя квартира есть, работа…
— Однушка на окраине, — сказала я. — А у Игоря теперь трёхкомнатная сталинка в центре. За двенадцать миллионов.
Мать замолчала. Уткнулась в тарелку.
Ночью я не могла уснуть. Лежала и думала: «Игорю надо было стимул дать. А мне что — ничего не надо было?»
Вспоминала. Как в детстве помогала родителям. Как в институте подрабатывала, чтобы не просить денег. Как вышла замуж, родила Светку, развелась — и всё это время мать говорила: «Ты молодец, Маринка. Ты справишься. Ты же сильная.»
А Игорю всё прощалось. Игорь мог требовать, капризничать, исчезать на месяцы. И всё равно получал больше.
Первая мысль, которую я боялась признать, прозвучала в голове чётко:
«Меня использовали всю жизнь.»
На следующий день за ужином я снова спросила:
— Мам, а когда именно ты оформила квартиру на Игоря?
Валентина неохотно отвечала, не поднимая глаз:
— Года три назад. После смерти отца. Нотариус посоветовала — дарственная лучше, чем завещание. Меньше проблем.
— А почему не на меня? — я не отставала. — Или пополам?
Мать теперь раздражённо отмахнулась:
— Игорь старший… младший, но он мужчина. Ему надо…
— Надо что? — я почувствовала, как голос срывается. — Ему надо было продать тебя потом? Выставить из дома?
— Он меня не выставлял! — вспыхнула мать. — Просто… просто сказал, что хочет жить один!
Я встала из-за стола, начала убирать посуду. Руки дрожали.
Вечером позвонила Игорю. Он ответил не сразу, голос был раздражённый:
— Марина, что надо? Я на встрече.
— Игорь, мама у меня уже полгода живёт, — сказала я сразу. — Может, ты её заберёшь? Квартира же твоя теперь.
Он вздохнул. Долго. Устало.
— Марина, мама сама мне квартиру подарила. Я не просил. Но раз подарила — это моя собственность. Я там ремонт сделал, у меня своя жизнь. Маму содержать — твоё дело. Ты же дочь.
— Ты тоже сын!
— Я не обязан, — сказал он холодно. — Юридически я ей ничего не должен. А морально… Марина, я свою жизнь так прожил, как хотел. Не мешал матери, но и не давал собой манипулировать. Ты выбрала другой путь. Это твой выбор.
И сбросил звонок.
Я сидела с телефоном в руках и чувствовала, как внутри всё горит. Ненависть. Обида. Бессилие.
На работе рассказала Ольге. Та качала головой:
— Марина, да брось ты мать эту! Пусть к сыну идёт или в дом престарелых!
— Как это бросить? — я испугалась собственных мыслей. — Она же мать! Старая! Ей семьдесят шесть лет!
— А тебе сколько? — Ольга посмотрела прямо в глаза. — Пятьдесят два! Ты сама скоро развалишься, если так дальше пойдёт. У тебя гипертония, варикоз. Когда ты последний раз отдыхала? Когда последний раз о себе подумала?
Я молчала. Потому что не помнила.
По дороге домой встретила тётю Галю, соседку из родительского подъезда. Та обрадовалась:
— Маринка, привет! Слышала, брат твой квартиру родительскую продаёт?
Я замерла:
— Что?
— Ну да! Риелторы уже приходили, фотографировали. Говорят, за двенадцать миллионов выставил! Хорошая цена, сталинка же, центр!
— Он… маме говорил?
Тётя Галя пожала плечами:
— Не знаю, дорогая. Но уже объявление висит в интернете. Вчера видела.
Я пришла домой на ватных ногах. Мать сидела на диване, смотрела очередной сериал. Я встала перед ней:
— Мама. Ты знаешь, что Игорь квартиру продаёт?
Валентина дёрнулась, отвела глаза. Переключила канал.
— Ну… слышала что-то…
— Когда он говорил? — я чувствовала, как внутри поднимается что-то ледяное и страшное.
— Ну… Звонил недавно…
— Когда?!
— Месяца два назад… — мать сжалась. — Но я думала, он просто так говорит…
Два месяца. Она знала два месяца и молчала.
— Что именно он говорил? — я села напротив. — Говори всё.
Мать вздохнула, поняла, что не отвертеться:
— Он сказал, что продаёт квартиру. Что купит себе другую, поменьше, а мне комнату снимет. Предложил вернуться.
Тишина. Я слышала, как тикают часы на стене. Как сосед за стеной включил телевизор.
— И ты отказалась? — спросила я тихо.
— Ну да, — мать снова стала жалобной. — Что мне там в комнате делать одной? С чужой соседкой? А тут ты… готовишь, убираешь, заботишься. Мне так спокойнее.
Земля ушла из-под ног.
Не потому, что Игорь продаёт квартиру. Не потому, что мать знала.
А потому, что ей было УДОБНО. Удобно использовать меня. Удобно жить на моей шее. И она даже не пыталась это скрыть.
— Тебе… спокойнее? — я услышала свой голос как будто со стороны.
— Ну да, Маринка, — мать кивнула, не понимая. — Ты же дочь. Ты же меня любишь. Ты не бросишь.
Я встала и вышла из комнаты. Зашла в ванную, закрыла дверь. Села на край ванны.
И заплакала. Тихо, чтобы не услышала.
Потому что поняла: меня использовали. Снова. Всегда. Всю жизнь.
Три дня я почти не разговаривала с матерью. Готовила молча. Уходила на работу рано, возвращалась поздно. Специально задерживалась, брала дополнительные дежурства.
Валентина пыталась заговаривать:
— Маринка, ты чего сердишься? Ну что я такого сделала?
Я не отвечала. Боялась, что если открою рот — наговорю того, что потом не простят.
На работе Ольга спросила:
— Что будешь делать?
Я смотрела в окно процедурного кабинета. Там, во дворе, играли дети. Беззаботные. Счастливые.
— Не знаю, — сказала я честно. — Мать использует меня, брат плевать на меня хотел… Я дура. Всю жизнь дура.
— Не дура, — Ольга положила руку на моё плечо. — Просто хорошая. Но хорошим у нас садятся на шею. Пора слезать, Марин.
Я решила поехать к Игорю. Высказать всё, что накипело. Может, он поймёт. Может, хоть что-то изменится.
Ехала на автобусе через весь город. Смотрела в окно на знакомые улицы. Вот тут мы с мамой ходили в поликлинику, когда я была маленькой. Вот тут я первый раз поцеловалась с мальчиком. Вот тут стоял наш дом.
Поднялась на третий этаж. Без лифта — сталинки старой постройки. Позвонила в дверь.
Игорь открыл в спортивных штанах, удивился:
— Марина? Что случилось?
Я зашла. Огляделась. Квартира была знакомой и чужой одновременно. Те же высокие потолки, та же лепнина. Но всё остальное — чужое. Кожаный диван вместо старого маминого с вышитыми подушками. Плазма на стене вместо серванта с хрусталём. Ламинат вместо скрипучего паркета.
— Почему ты выгнал мать? — спросила я сразу.
Игорь вздохнул, прошёл на кухню. Налил два стакана чая.
— Я её не выгонял. Она сама ушла. Я сказал, что хочу жить один, предложил снимать ей комнату. Она устроила скандал, сказала, что я неблагодарный сын, и ушла к тебе.
— Почему ты продаёшь квартиру?
— Потому что хочу, — он пожал плечами. — Это моя квартира. Мама мне её подарила. Юридически это моя собственность.
Я сжала руки в кулаки:
— А морально?
Игорь посмотрел на меня долго. Потом сказал тихо:
— Марина, я не виноват, что мама меня больше любила. Не виноват, что она мне квартиру отдала. Я не просил. Она сама решила. Я содержать её не обязан — ни юридически, ни морально. У неё есть пенсия, у неё есть ты. Я свою жизнь прожил так, как хотел, и мне не стыдно.
— А мне? — голос сорвался. — Мне на меня должно быть стыдно? Что я всю жизнь на всех пахала?
Он молчал. Потом тихо:
— Тебя никто не заставлял.
И это была правда. Горькая, страшная, но правда.
Никто меня не заставлял быть удобной. Я сама выбрала эту роль. И теперь должна была выбрать по-другому.
Я вернулась домой пустая. Опустошённая. Шла от автобусной остановки медленно, откладывая момент, когда увижу мать.
Зашла в квартиру. Валентина сидела на диване.
— Маринка! — она обрадовалась. — Ты где была? Я тут весь день одна, есть хотела…
— Мам, — я села напротив. — Ты будешь искать себе жильё.
Тишина.
— Что? — мать не поверила.
— Ты позвонишь Игорю, и он снимет тебе комнату. Или я найду тебе место в доме престарелых. У тебя есть две недели.
— Маринка! — глаза матери округлились. — Ты что?! Я же твоя мать! Мне семьдесят шесть лет! Куда я пойду?
— Игорь снимет тебе комнату, — повторила я твёрдо. — У него есть деньги. У тебя есть пенсия. Вы справитесь.
— У меня одна пенсия! — голос стал жалобным. — Мне не на что жить!
— Хватит, — я встала. — На пенсию можно жить. Миллионы людей живут. И Игорь поможет с арендой.
Валентина начала плакать. Настоящие слёзы, дрожащие плечи:
— У меня сердце! Давление! Ты хочешь, чтобы я умерла?!
Привычное чувство вины подступило к горлу. Но я сглотнула его.
— Мам, хватит. Я знаю, что Игорь предлагал тебе вернуться. Ты отказалась, потому что тебе удобно у меня. Но мне неудобно.
Лицо матери стало жёстким:
— Ну и что? Я мать! Ты обязана!
— Нет, — сказала я тихо. — Не обязана.
И вышла из комнаты.
Вечером позвонила Света. Я рассказала ей всё. Дочь вздохнула на том конце провода:
— Мам, я же бабушке предлагала переехать ко мне. Год назад. У меня двушка, ей было бы удобно. Города другой, но ничего страшного.
Я замерла:
— Что?
— Она отказалась. Сказала, что в чужом городе ей будет одиноко. Что у неё тут вся жизнь. Я тогда не поняла, а теперь понимаю — она хотела именно к тебе. Чтобы ты её обслуживала.
Что-то окончательно сломалось внутри.
Значит, был выбор. Всегда был. У Игоря. У Светы. Даже комната от Игоря была.
Но мать выбрала меня. Самую удобную.
Я дала матери ультиматум: две недели на поиск жилья. Валентина первые дни молчала. Сидела на диване с каменным лицом, демонстративно не ела мою еду. Я готовила, ставила тарелку перед ней, уходила.
Думала, что сломаюсь. Что не выдержу молчания, холодного взгляда, этой обиды, которая висела в воздухе.
Но держалась.
На работе Ольга поддерживала:
— Молодец, Марин! Наконец-то ты за себя встала!
Но внутри я чувствовала себя ужасно. Вина грызла постоянно. Просыпалась ночью, думала: «А вдруг правда умрёт? Вдруг я пожалею?»
Прошла неделя. Валентина начала активно жаловаться на здоровье:
— Сердце колет! Голова кружится! Мне плохо, Маринка!
Я как медсестра измеряла ей давление — сто тридцать на восемьдесят. Нормальное для её возраста. Пульс — семьдесят два. Тоже норма.
— Мам, с тобой всё в порядке.
— Ты мне не веришь?! — она обиделась. — Своей матери?!
— Верю, — сказала я устало. — Но здоровье у тебя нормальное. Ты проживёшь ещё долго.
Через два дня я вернулась с вечерней смены. Открыла дверь и увидела мать лежащей на полу в коридоре.
— Маринка! — она застонала. — Я упала! Не могу встать! Вызывай скорую!
Сердце ухнуло вниз. Руки задрожали. Я бросилась к ней:
— Мам! Что случилось?!
— Упала… Голова закружилась… Вызывай скорую…
Я вызвала. Металлический голос диспетчера: «Адрес? Возраст пациента? Что случилось?» Я отвечала, задыхаясь от страха.
Думала: «Боже, что я наделала? Из-за меня мать умрёт!»
Бригада приехала через пятнадцать минут. Молодой врач, две медсестры. Осмотрели маму. Измерили давление, пульс, проверили рефлексы.
— Бабушка, — сказал врач спокойно, — вставайте. Всё в порядке. Никаких переломов.
— Не могу… — Валентина простонала. — Больно…
— Где именно больно?
— Везде…
Врач посмотрел на меня, кивнул головой в сторону кухни. Я вышла за ним. Он сказал тихо:
— Слушайте, я не первый раз такое вижу. Пожилые люди иногда симулируют, чтобы привлечь внимание. У вашей матери всё в полном порядке. Давление нормальное, пульс ровный, рефлексы сохранны. Будьте внимательны, но не позволяйте собой манипулировать.
Я кивнула. Внутри что-то переключилось.
Это была последняя попытка матери меня сломать.
И она не сработала.
После ухода скорой Валентина встала сама. Села на диван. Смотрела в телевизор, не поворачивая головы.
Я позвонила Игорю:
— Ты снимешь матери комнату, или я сама найду ей место. Выбирай.
Он вздохнул долго:
— Хорошо. Я посмотрю варианты.
Через три дня он нашёл комнату. Недалеко от центра, в коммуналке с пожилой соседкой. Двенадцать тысяч в месяц. Игорь согласился платить половину, мать — половину из пенсии.
Я помогла собрать вещи. Сумки, пакеты, коробки. Одежда, лекарства, туфли, фотографии.
Валентина молчала. Лицо каменное.
Игорь приехал на машине, погрузили всё. Мать села на переднее сиденье.
При прощании она посмотрела на меня холодно:
— Ты пожалеешь. Все дочки жалеют.
Я тихо:
— Может быть. Но я больше не могу.
Машина уехала. Я стояла у подъезда и смотрела, как она скрывается за поворотом.
Потом поднялась домой. Зашла в квартиру.
Тишина.
Никто не жаловался. Никто не требовал внимания. Никто не включал телевизор на полную громкость.
Я села на диван. Посмотрела вокруг. Убрала раскладушку в кладовку. Разобрала диван обратно в книжку.
Заварила себе чай. Взяла печенье, которое раньше не покупала — мать не любила сладкое.
Включила фильм, который хотела посмотреть давно.
Чувствовала странную лёгкость. Как будто с плеч сняли рюкзак, который носила годами.
Вина была. Но меньше. С каждым днём всё меньше.
Через месяц позвонила Света:
— Мам, как ты?
Я улыбнулась:
— Хорошо, доченька. Я хорошо.
И это была правда.
Впервые за много лет — правда.
Я поняла: быть хорошей — не значит быть удобной. Иногда любовь к себе важнее, чем страх показаться плохой в чужих глазах.
Иногда надо выбрать себя. Даже если это больно. Даже если осудят.
Потому что жизнь одна. И прожить её на чужих условиях — значит не прожить вовсе.
А вы сталкивались с тем, что близкие использовали вашу доброту? Смогли бы поступить как Марина?
