Год я не спала нормально. Год писала жалобы, ходила по инстанциям, ждала справедливости. Сверху каждую ночь топали чужие ноги, хлопали двери, смеялись незнакомые голоса.
Замужем я двадцать четыре года. Мы с Андреем купили эту квартиру ещё молодыми, в ипотеку, с боем. Это был наш дом. Наше место.
А потом появились они — соседи, которые решили зарабатывать на чужом покое. И я решила: буду бороться. По закону. Правильно. До конца.
Андрей говорил: не лезь. Я не слушала. Я думала, что борюсь за нас.
Сижу на кухне. Три часа ночи. За окном темнота, на потолке — топот.
Это уже не удивляет. Я даже перестала вздрагивать. Просто лежу, считаю шаги. Один, два, три — пошли в ванную. Хохот. Опять хохот. Потом тишина минуты на три, и снова.
Сверху живёт Виталий. Тридцать четвёртая квартира, восьмой этаж. Мы с ним в лифте иногда сталкиваемся — вежливый, здоровается, улыбается. Нормальный мужик с виду. Только квартиру свою год назад начал сдавать посуточно.
Каждую ночь — разные люди. Студенты, командировочные, какие-то компании. Один раз — я видела сама — занесли в подъезд три ящика пива. В пятницу вечером. До понедельника мы с Андреем не спали.
Я думала, это временно. Ну, сдаст пару месяцев и перестанет. Люди же понимают.
Не перестал.
Андрей спит в спальне. Он умеет — надевает беруши и отключается. Завидую. Я не могу. Лежу, слушаю потолок, и злость поднимается где-то под рёбрами, давит.
Мы в этой квартире живём двадцать лет. Купили в ипотеку, когда Насте было два годика. Платили четырнадцать лет, я не забуду эту цифру никогда. Каждый месяц — в первую очередь ипотека, потом всё остальное. Этот дом — он наш. Мы его заработали.
И вот теперь я сижу на своей кухне в три ночи, потому что над головой гуляют чужие люди, которым всё равно.
В первый раз я постучала к Виталию в октябре. Вежливо, без скандала. Сказала: шумно, пожалуйста, потише. Он кивнул, извинился. Через два дня всё повторилось.
Написала в управляющую компанию. Получила ответ через месяц: «Факт нарушения тишины не зафиксирован, рекомендуем обращаться в полицию». Обратилась в полицию. Пришёл участковый Дмитрий — молодой, смущённый, составил какую-то бумагу и сказал «будем работать».
Не работали.
На площадке у нас есть Тамара Николаевна, семьдесят один год, живёт напротив. Она тоже не спит — говорит, слышит всё через стену. Мы с ней стоим иногда в коридоре, переглядываемся.
— Надо жаловаться дальше, — говорю я.
— Тебе надо, — отвечает она. — Я старая уже воевать.
Вот тут-то и началась моя война.
* * *
Я завела тетрадь.
Это был ноябрь. Обычная школьная тетрадь в клетку, купила в канцтоварах за сорок рублей. Каждый раз, когда сверху шумели после одиннадцати, я записывала: дата, время, характер шума. «Громкая музыка, 23:40–01:15». «Топот, крики, 00:30–02:00». «Компания, смех, хлопанье дверью, 22:15–04:30».
К февралю тетрадь была заполнена наполовину.
Я читала юридические форумы. Узнала про статью о нарушении тишины, про то, как правильно вызывать полицию с составлением протокола, про жалобы в Роспотребнадзор. По вечерам, когда Андрей смотрел телевизор, я сидела с телефоном и изучала, как другие люди в таких же ситуациях добивались результата.
Андрей однажды сел рядом:
— Ты опять за своё?
— Я не за своё. Я за наш покой.
— Ир, ну может хватит уже. Ну живут и живут.
— Живут? Мы год не спим нормально.
— Я сплю.
Он встал и ушёл. А я смотрела ему в спину и думала: ладно. Справлюсь сама.
Это было моей ошибкой. Я думала, он просто не понимает, насколько это важно. Не видит. Надо добиться результата — и тогда он поймёт, что я была права.
В марте написала в прокуратуру. Приложила таблицу с датами, копии ответов управляющей компании, распечатки из закона. Отправила заказным письмом. Ждала.
Тамара Николаевна у лифта спросила:
— Ну как?
— Жду ответа из прокуратуры.
— Господи, — покачала она головой. — Силы-то у тебя.
Силы были. Я думала, что это правильно — бороться. Что нельзя молчать. Что если сдастся каждая нормальная семья, то эти вот виталии будут делать что хотят.
Только Андрей всё реже спрашивал, как мои дела. Всё чаще приходил с работы — ел молча, садился к телевизору, ложился спать. Мы перестали разговаривать про Настю, которая звонила по воскресеньям из своего общежития. Перестали строить планы на лето.
Я этого не замечала. Мне было не до того.
* * *
Ответ из прокуратуры пришёл в апреле.
Я держала конверт и чувствовала, как руки слегка дрожат. Год. Целый год. И вот — наконец.
Вскрыла прямо в подъезде.
«По результатам рассмотрения вашего обращения… проведена проверка… нарушений действующего законодательства не выявлено…»
Я перечитала три раза. Не выявлено.
Поднялась на свой этаж. Позвонила участковому Дмитрию. Он ответил через гудков пять:
— Да, Ирина Сергеевна. Я как раз хотел вас предупредить. Там ситуация… квартира оформлена на мать Виталия. Он сам там не прописан. Формально — собственник другой человек. Предъявить ему конкретно сложно.
— Подождите. То есть год жалоб — и ничего?
— Ну штраф можно попробовать… административный. За нарушение тишины, если удастся зафиксировать повторно.
— Какой штраф?
— Ну… тысяч пять, наверное. Максимум.
Я опустила телефон.
Пять тысяч рублей.
Тамара Николаевна вышла из квартиры — видно, слышала голос через дверь.
— Ну что?
Я посмотрела на неё.
— Ничего.
Она помолчала, потом тихо:
— Я же говорила, Ирочка.
Зашла домой. В прихожей стояли два пакета и чемодан.
Андрей вышел из спальни. Одетый, с ключами в руке.
— Ты куда? — спросила я. Хотя уже, наверное, знала.
— К маме. На время.
— Что значит — на время?
Он помолчал.
— Я устал, Ир. Я очень устал. Не от соседей. От этого всего.
— От чего — от этого?
— От войны. От того, что тебя нет. Ты здесь, но тебя нет.
Голос у меня сел. Я хотела что-то сказать — что он не понимает, что я делала это для нас, что скоро всё закончится. Но слова не шли.
Он взял пакеты. Чемодан. Открыл дверь.
— Подожди, — сказала я.
Он остановился. Смотрел на меня.
И я не нашлась. Стояла в прихожей своей квартиры, которую мы покупали вместе, и молчала.
Дверь закрылась тихо. Без хлопка.
Сверху кто-то засмеялся.
* * *
Прошло полгода.
Виталий получил штраф — пять тысяч двести рублей. Участковый Дмитрий прислал смс с этой новостью, наверное, думал, что я обрадуюсь. Я не ответила.
Квартиру сверху по-прежнему сдают. Может, реже — мне кажется, или правда реже, не знаю. Я перестала вести тетрадь. Она лежит в ящике на кухне, исписанная ровными строчками: дата, время, характер шума. Год чужой жизни над головой. Год моей.
Андрей живёт у своей матери в Выхино. Мы разговариваем иногда — про квартиру, про Настю. Деловито, коротко. Он не злой. Он просто устал.
Настя звонит по воскресеньям. Однажды спросила:
— Мам, вы с папой помиритесь?
— Не знаю, — ответила я.
— Это всё из-за соседей?
Я помолчала.
— Нет. Это из-за меня.
Я думала, что борюсь за наш дом.
Оказалось — я просто ушла в эту борьбу. Закрылась в ней, как в комнате без окон. А снаружи шла жизнь. Андрей ждал — сначала молча, потом говорил, потом перестал говорить. А я слышала только потолок.
Сижу на кухне. Та же кухня, то же окно, та же темнота за стеклом. Только теперь тихо. Не знаю, уехали постояльцы или уснули рано.
Тишина.
Я думала, что буду счастлива, когда станет тихо.
Тихо. А в квартире — никого.
Пять тысяч двести рублей. Год жизни. Муж.
Вот и весь счёт.
Скажите: а вы бы боролись до конца — или вовремя отступили? Может, есть правила важнее справедливости?
Если узнали себя в этой истории — поставьте лайк. Здесь каждую неделю выходят рассказы о настоящей жизни — подпишитесь, чтобы не пропустить.
