Я нашла квитанцию — муж год платил 15 тысяч какой-то Кристине. Но ребёнок оказался не его.
Квитанция была мятая, затёртая по сгибам, как будто её много раз складывали и разворачивали. Я разглаживала её дрожащими пальцами, сидя в Игоревой машине, и перечитывала одни и те же строки: «Перевод на счёт Соколовой Кристины Андреевны. Сумма: 15 000 рублей. Назначение платежа: алименты».
Пятнадцать тысяч рублей. Алименты.
А вчера я отказала Вере в кроссовках за три тысячи, потому что Игорь дал мне на неделю только три тысячи и сказал: «Кризис, Лариска, заказов нет».
Октябрьское утро было серым и мокрым. Я стояла у плиты в старом махровом халате, который носила лет пять, и помешивала кашу для Веры. За окном моросил дождь, по стеклу ползли капли. На столе лежал мой список покупок, расписанный до копейки: хлеб — 40 рублей, макароны — 65, курица на акции — 180. Я вычеркнула «яблоки» — не хватало денег.
Вера вышла из комнаты, зевая, села за стол. Семнадцать лет, худая, с тёмными кругами под глазами — готовилась к экзаменам. На ней была старая толстовка, из которой она давно выросла, рукава короткие. Я знала, что ей нужна новая одежда. Знала, что вчера она смотрела в магазине на кроссовки и ничего не сказала. Просто отвернулась.
— Мам, а папа когда зарплату даст? — спросила Вера, ковыряя кашу ложкой.
Я пожала плечами, наливая себе чай в щербатую кружку:
— Не знаю, доченька. Говорит, заказов мало сейчас.
Вера хмыкнула, но ничего не сказала. Только посмотрела на меня так… как будто жалела. Мне стало неловко. Я отвернулась к раковине.
Игорь пришёл поздно вечером, пахнущий табаком и чужими духами. Сладкими, приторными. Я поставила перед ним разогретый ужин — гречку с котлетой. Он ел молча, уткнувшись в телефон. Я мыла посуду, спиной чувствуя его присутствие.
— Игорь, — начала я осторожно, — может, я снова начну работать? Бухгалтером хотя бы на полставки…
Он поднял голову, посмотрел на меня так, будто я предложила что-то безумное:
— Ты что, с ума сошла? Кому ты нужна в твои годы? Веру кто кормить будет?
Мне сорок восемь. Двадцать лет назад я бросила работу, когда родилась Вера. Игорь обещал: «Я обеспечу семью, не волнуйся». Я верила.
Я сжала губы, продолжая тереть тарелку губкой. Руки дрожали. Игорь встал из-за стола, прошёл мимо меня в комнату. Даже не поблагодарил за ужин.
Ночью я не спала. Лежала на самом краю кровати, слушая его храп. Он раскинулся на всю постель, как всегда. Я боялась пошевелиться, чтобы не разбудить. Смотрела в потолок и думала: когда я в последний раз покупала себе что-то новое? Пять лет назад? Шесть?
На тумбочке лежал потрёпанный роман, который я читала уже месяц — не хватало времени. Слёзы текли по вискам, но я не всхлипывала. Давно научилась плакать беззвучно.
В субботу утром Игорь собрался куда-то ехать. Я спросила:
— Куда это ты?
Он раздражённо бросил, натягивая куртку:
— По делам. Слушай, почисти машину, ладно? Клиентов вожу, стыдно.
Я кивнула. Когда он ушёл, взяла тряпку, ведро с водой, спустилась во двор. Его старая Toyota стояла под окнами, грязная, с разводами на стёклах. Я открыла дверь — внутри пахло табаком, сладкими духами и ещё чем-то незнакомым. Мужским одеколоном, дешёвым.
Я начала вытирать панель, сиденья. Потом открыла бардачок, чтобы выбросить мусор. Там лежали салфетки, старые квитанции, зарядки для телефона, жвачки.
И вот эта квитанция.
Я развернула её. Прочитала. Потом ещё раз. И ещё.
«Соколова Кристина Андреевна. 15 000 рублей. Алименты».
Дата — месяц назад.
Мир качнулся. Я опустилась на водительское сиденье, сжав бумагу в кулаке. В ушах зазвенело. Пятнадцать тысяч. Каждый месяц? Или это разовый перевод? Сколько он платит ей?
Алименты. Значит, ребёнок.
У моего мужа ребёнок от другой женщины.
Я сидела в машине, не знаю сколько. Руки были ледяными. Перед глазами плыло. Одна мысль стучала в голове, как молоток: «Сколько ещё он врал?»
Три дня я ходила как в тумане. Готовила завтрак, убирала квартиру, но всё делала на автомате. Квитанция лежала в кармане моего халата и жгла, как раскалённый уголь.
Ночью я не спала. Лежала рядом с Игорем и думала: разбудить его? Ткнуть этой бумажкой в лицо? Закричать?
Но страх парализовал. Что, если он скажет, что это я виновата? Что я плохая жена, не умею быть женщиной? И вообще — куда я пойду в 48 лет, без работы, без денег, с дочерью на руках?
Я сжимала подушку и молчала.
На четвёртый день я решилась. Дождалась, когда Игорь ушёл на работу, и взяла его старый телефон, который он оставил дома заряжаться. Пароля не было.
Я открыла список вызовов. Руки тряслись так, что я едва держала телефон. Листала, листала — и вот.
«Крис».
Десятки звонков за последние три месяца. Я открыла СМС. Последнее сообщение:
«Димка скучает по папе. Когда приедешь?»
Димка. Ребёнка зовут Димка.
У моего мужа есть сын.
Я уронила телефон на стол. Закрыла лицо руками. Раскачивалась взад-вперёд, беззвучно. Внутри всё горело.
Потом я набрала этот номер.
Долгие гудки. Потом молодой, звонкий голос:
— Алло?
Я сделала глубокий вдох, заставила себя говорить спокойно:
— Здравствуйте, это Кристина? Я насчёт такси, мне Игорь Кравцов посоветовал… вы с ним знакомы?
Пауза. Потом осторожно:
— Да, знакома. А что?
Я сжала трубку так, что побелели костяшки пальцев:
— Скажите, вы работаете где-то? Может, встретимся, обсудим заказ?
Она назвала адрес. Магазин косметики «Золотая роза», на первом этаже жилого дома недалеко от центра.
Я записала дрожащей рукой и положила трубку.
Всё. Теперь я знаю, где её найти.
Я впервые за годы надела своё единственное приличное пальто — тёмно-синее, которое купила ещё до рождения Веры. Накрасила губы дрожащей рукой. Посмотрела на себя в зеркало: бледная, с синяками под глазами, постаревшая.
Вера вышла из комнаты, удивлённо посмотрела:
— Мам, ты куда?
Я натянула улыбку:
— В магазин, куплю кое-что.
Вера нахмурилась:
— На что? У нас же денег нет.
Я отвернулась, чтобы дочь не видела слёз:
— Найду.
Магазин «Золотая роза» сиял неоновой вывеской. Я толкнула дверь — она противно пискнула. Внутри пахло духами, кремами, сладкой ванилью. Зеркальные витрины, разноцветные флаконы, яркий свет.
За прилавком стояла девушка лет двадцати восьми. Длинные наращённые волосы, яркий макияж, облегающее платье. На шее тонкая золотая цепочка. Она улыбнулась мне:
— Здравствуйте, чем помочь?
Молодая. Красивая. Ухоженная.
Всё, чем я уже не была.
Я подошла ближе, всматриваясь в её лицо. Голос сорвался:
— Вы… Кристина Соколова?
Улыбка исчезла. Она насторожилась:
— Да. А вы кто?
Я достала из сумки квитанцию. Положила на прилавок. Мой голос дрожал, но слова были твёрдыми:
— Я жена Игоря Кравцова. Хочу знать правду. У вас с ним ребёнок?
Кристина побледнела. Схватилась за край прилавка. Молчала. Потом тихо, почти шёпотом:
— Да. Димке год. Игорь… он обещал развестись с вами. Сказал, что уже давно не любит. Что живёт ради детей.
Я качнулась. Схватилась за витрину с помадами. Мир поплыл. Я слышала свой голос, как чужой:
— Год? Он год платит вам алименты?
Кристина кивнула, опустила глаза.
В магазине повисла тишина. Только из радио доносилась весёлая попса.
Я не помню, как дошла до дома. Сидела на скамейке у подъезда, смотрела в никуда. Внутри всё горело.
Перед глазами стояло лицо Кристины — молодое, испуганное. И её слова: «Он обещал развестись».
Двадцать лет. Двадцать лет я отдала этому человеку. Родила двух детей, отказалась от работы, экономила на себе. А он… он водил эту девчонку в кафе, дарил подарки, играл в любовь.
На мои деньги. На деньги, которых не хватало на кроссовки Вере.
Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.
Вечером Игорь пришёл как ни в чём не бывало. Бросил ключи на столик в прихожей. Я стояла у кухонной двери, держа квитанцию в руке.
Он увидел моё лицо, остановился:
— Что такое?
Я протянула бумагу. Голос звучал чужим, твёрдым:
— Объясни. Кристина Соколова. Пятнадцать тысяч. Алименты.
Игорь схватил квитанцию. Глаза забегали. Потом:
— Ты… ты рылась в моих вещах?!
Я покачала головой:
— Не ори. Отвечай. У тебя ребёнок от неё?
Он смял бумагу в кулаке:
— Это… не твоё дело.
Я впервые за двадцать лет закричала. Голос срывался, но я не могла остановиться:
— Не моё?! Ты крадёшь деньги из семьи, я отказываю ребёнку в одежде, а ты содержишь любовницу — и это не моё дело?!
Игорь покраснел, шагнул ко мне:
— Замолчи! Ты что, с ума сошла?! Может, если бы ты была нормальной женой, я бы не…
Я перебила его, слёзы текли по лицу:
— Не смей! Двадцать лет я тянула эту семью! Двадцать лет жертвовала всем ради тебя и детей!
Игорь швырнул квитанцию на пол:
— Жертвовала? Ты сидела дома на моей шее!
Дверь в Верину комнату распахнулась. Дочь стояла на пороге, белая как мел. Смотрела на отца с отвращением:
— Папа… это правда? У тебя… ребёнок?
Игорь застыл.
Я закрыла лицо руками. Плечи тряслись.
Вера подошла, обняла меня. Впервые за много лет. Прошептала:
— Мам, хватит. Не позволяй ему так с тобой.
Игорь схватил куртку:
— Достали! Поживите без меня!
Хлопнула дверь.
Я осела на пол прямо в прихожей. Вера опустилась рядом. Мы сидели обнявшись и молчали.
На следующий день я пошла к матери. Галина Петровна открыла дверь, увидела моё опухшее лицо:
— Господи, что случилось?
Я рассказала всё. Сидела на старом диване в маминой квартире, пила чай дрожащими руками. Ждала привычного «терпи, ты замужняя женщина».
Но мать молчала.
Потом встала, достала из шкафа конверт, протянула мне:
— Здесь пятьдесят тысяч. Мои. Возьми. Сними комнату, если надо. Хватит унижаться.
Я смотрела на неё широко открытыми глазами.
Галина Петровна покачала головой:
— Я всю жизнь терпела твоего отца. Он пил, бил. Я молчала. Думала — так надо. Не повторяй моих ошибок.
Я вернулась домой. Игоря не было. Я села на кровать, смотрела на конверт с деньгами.
Впервые за годы у меня был выбор. Можно уйти. Можно начать заново.
Но страх парализовал: куда? Кем работать? Как объяснить Вере?
Телефон завибрировал. СМС от неизвестного номера:
«Лариса, это Кристина. Мне надо с вами поговорить. Есть то, чего вы не знаете про Игоря. Можем встретиться?»
Я читала сообщение раз, другой. Сердце колотилось.
Что ещё может быть хуже?
Мы встретились в маленьком кафе возле моего дома. Я сжимала чашку с остывшим кофе. Напротив Кристина — без яркого макияжа, в простой куртке, с усталым лицом.
Молчали обе.
Потом Кристина вздохнула:
— Я не знала, что у вас так… Игорь говорил, что вы давно чужие люди.
Я усмехнулась горько:
— Он многое говорит.
Кристина опустила глаза:
— Я должна вам сказать правду. Игорь не отец Димы.
Я замерла. Не поняла.
— Что?
Кристина говорила тихо, но твёрдо:
— Я забеременела от другого человека. Игорь знал. Но так хотел быть со мной, что согласился признать ребёнка. Платит мне, чтобы я не ушла.
Мир исчез. Я слышала только стук собственного сердца.
— Он… знал, что не его? И всё равно платил?
Кристина кивнула:
— Да. Он хотел чувствовать себя нужным, молодым. Играл в героя. Но при этом постоянно напоминал мне, что я должна быть благодарна. Что он жертвует ради меня семьёй.
Её голос дрожал:
— Я устала от этого. От его манипуляций, от чувства вины. Я не хочу его денег. Хочу, чтобы он оставил нас в покое. И вы… вы должны знать правду.
Я закрыла глаза.
Хотела плакать, но слёз не было. Только пустота.
Я шла по улице, не чувствуя ног. Двадцать лет я жертвовала собой. А он крал деньги, чтобы унижаться перед девчонкой. Играть в «великодушного» отца чужому ребёнку. Притворяться молодым.
За мой счёт. За счёт Веры.
Я остановилась посреди двора. Посмотрела на свой подъезд.
Сколько лет я заходила в эту дверь, согнувшись под тяжестью покупок, усталости, обид? Сколько раз молчала, терпела, проглатывала слёзы?
И вдруг — странное чувство.
Не боль.
Облегчение.
Всё кончено. Больше не надо терпеть.
Дома я достала из шкафа старую спортивную сумку. Начала складывать вещи Игоря. Носки, рубашки, штаны. Методично, спокойно.
Вера зашла в комнату, посмотрела:
— Мам, ты… что делаешь?
Я не обернулась:
— Собираю вещи твоего отца. Он сегодня съедет.
Вера подошла, обняла меня за плечи:
— Я горжусь тобой.
Я остановилась. Прижала её руку к своей щеке.
Впервые за много лет между нами не было стены.
— Спасибо, доченька. Прости, что так долго…
Вера покачала головой:
— Не надо. Всё правильно.
Вечером пришёл Игорь. Увидел сумку в прихожей, нахмурился:
— Это ещё что?
Я стояла у двери в кухню, скрестив руки на груди. Голос был спокойным:
— Твои вещи. Забирай и уходи. Сегодня.
Игорь фыркнул:
— Совсем крыша поехала? Это моя квартира!
Я покачала головой:
— Квартира записана на меня. Приватизация была на моё имя. Ты тогда отказался. Забыл?
Игорь побледнел. Начал давить, повышать голос:
— Лариска, ты чего? Ну погорячилась, понимаю… Давай поговорим спокойно…
Я посмотрела ему в глаза:
— Не надо. Уходи. Я подам на развод. С алиментами на Веру.
Игорь попытался ещё что-то сказать, но Вера вышла из комнаты. Встала рядом со мной. Молча.
Игорь посмотрел на нас. Понял — всё.
Схватил сумку, пробормотал что-то про «неблагодарных», хлопнул дверью.
Я стояла неподвижно, слушала, как стихают его шаги в подъезде.
Потом медленно осела на пол.
Вера села рядом. Обняла меня.
Я прошептала:
— Я так боялась…
Вера погладила меня по голове:
— Всё будет хорошо, мам. Мы справимся.
Месяц спустя.
Я сижу на той же скамейке у подъезда. Но теперь на мне новое пальто — купила на первую зарплату. Рядом Вера с учебниками.
Октябрьский ветер треплет волосы.
Вера говорит:
— Мам, я горжусь, что ты пошла работать. Ты молодец.
Я улыбаюсь:
— Знаешь, доченька, я всю жизнь боялась остаться одна. Думала — без мужа я никто. А оказалось… я просто забыла, кто я есть.
Смотрю на закат. В груди тепло.
Впервые за двадцать лет я чувствую себя живой.
Молчание может казаться спасением, но оно разрушает. По крупице. День за днём. Пока не остаётся ничего, кроме пустоты. Настоящая жизнь начинается, когда находишь смелость сказать «хватит» — себе, другим, страху.
А вы смогли бы простить такое предательство? Или есть вещи, после которых прощения быть не может?
