Я купила первую в жизни машину в пятьдесят восемь лет. Радовалась как ребёнок. Через месяц её не стало — дочь продала. Сказала, что спасается от коллекторов. Я отдала ей последние триста тысяч.
А коллекторов не было.
Я ехала с дачи на своей «Ладе» — старенькой, но ухоженной. Купила полгода назад, впервые в жизни. До этого всю жизнь на автобусах — денег на машину не было. Растила дочь одна, после развода муж исчез. Работала на двух работах — днём бухгалтером в поликлинике, вечером уборщицей в офисе. Олеся ни в чём не нуждалась. Одета, обута, в институт поступила. А я донашивала старое.
Гладила руль, улыбалась сама себе. Теперь не два автобуса до дачи, а полчаса на машине. Я думала: наконец-то хоть что-то своё.
Припарковалась у третьего подъезда нашей пятиэтажки. Подняла тяжёлые сумки на четвёртый этаж — лифта нет, по лестнице. Ноги гудели, спина болела. Но на душе легко.
Утром спустилась во двор. Машины нет.
Оглянулась — может, кто переставил? Обошла весь двор — нигде. Сердце заколотилось. Руки задрожали. Достала телефон, позвонила в полицию.
— Подавайте заявление, — сказали равнодушно.
Набрала номер Олеси. Не берёт. Перезвонила. Снова не берёт. На третий раз дочь ответила — голос виноватый, тихий.
— Мам…
— Олеся, у меня машину угнали! Ты не видела ничего?
Молчание. Потом:
— Мам, это я продала.
Я не поняла.
— Что?
Олеся заплакала:
— Прости, мамочка. У меня долги. Большие. Коллекторы звонят, угрожают. Я не знала, куда деваться. Машина ведь на мне оформлена — ты же сама записала, помнишь?
Я помнила. Олеся просила — для страховки дешевле, говорила. Я не разбиралась, доверилась дочери.
— Приезжай, мам. Поговорим.
Я поехала. На автобусе.
Олеся встретила меня на пороге — лицо заплаканное, глаза красные. Обняла:
— Прости меня, пожалуйста. Я не хотела. Но нам с Игорем совсем некуда деваться.
Муж её сидел на диване — мрачный, молчаливый. Кивнул мне вместо приветствия.
Олеся заварила чай, села рядом. Рассказывала про кредиты, которые не могут выплатить. Про звонки с угрозами. Про то, как страшно.
— Машину я продала за двести тысяч, — сказала она тихо. — Но этого мало. Нужно ещё триста, чтобы закрыть всё окончательно. Мам, помоги, пожалуйста.
Я сидела молча. Думала о своей сберкнижке — там как раз триста тысяч. Копила на ремонт крыши на даче. Протекает уже второй год, но всё откладывала — денег не было.
Но дочь важнее крыши.
— Я завтра принесу, — сказала я.
Олеся расцвела. Обняла меня:
— Спасибо, мамочка! Ты меня спасла!
Игорь кивнул:
— Свекровь, вы нас выручили.
Я вышла на улицу. Шла к остановке автобуса. Ноги подкашивались. Я думала: хорошо, что могу помочь. Дочь в беде — какая тут крыша.
Но на душе всё равно было тревожно.
Что-то не так.
На следующий день я пошла в банк. Сняла все триста тысяч со сберкнижки. Смотрела на пустую строчку в книжке — ноль рублей. Тридцать лет копила по крупицам. Откладывала с каждой зарплаты — по тысяче, по две. Теперь ничего.
Приехала к Олесе. Передала конверт.
— Спасибо, мам, — сказала она быстро. Взяла, убрала в сумку. — Ты нас спасла.
Я стояла в прихожей. Ждала, что она пригласит попить чаю. Поговорить. Но Олеся смотрела на часы:
— Мам, прости, мне на работу скоро. Созвонимся, хорошо?
Я вышла. Спускалась по лестнице. Я думала: она хоть чаю могла налить. Но главное — дочь в безопасности. Долги закроют, коллекторы отстанут.
Успокаивала себя всю дорогу домой.
Прошла неделя. Олеся не звонила.
Раньше она названивала через день — то попросит с внуком посидеть, то денег занять до зарплаты. А тут тишина. Я не выдержала, позвонила сама:
— Олесенька, как дела? Долги закрыли?
— Да, мам, всё хорошо, — ответила она коротко. — Слушай, я занята сейчас. Перезвоню позже.
Не перезвонила.
Я не спала ночами. Ворочалась на своём продавленном диване, думала: может, опять проблемы? Может, денег не хватило? Звонила ещё раз — Олеся сбрасывала.
Через неделю не выдержала. Пошла к соседке Нине Васильевне — попить чаю, отвлечься.
Нина встретила, усадила на кухне. Налила чаю, выставила варенье.
— Что такая грустная? — спросила.
Я рассказала. Про машину, про долги, про триста тысяч.
Нина качала головой:
— Говорила я тебе — избаловала дочку. Она на шею сядет.
— Да какая избаловала, — вздохнула я. — Я ей всю жизнь всё давала. Она же моя дочь.
— Вот-вот, — Нина налила мне ещё чаю. — А ты слышала, кстати? Олеся с Игорем салон открыли в центре. Красоты какой-то. Вчера знакомая рассказывала — видела вывеску.
У меня похолодело внутри.
— Салон?
— Ну да. Давай сходим, посмотрим? Порадуемся за детей.
Я не хотела. Но Нина настояла:
— Да ладно тебе. Зайдём — посмотрим, что они там открыли.
Мы пошли в центр города. Я шла и думала: салон? Откуда деньги, если долги были?
Подошли к адресу. Стеклянная витрина. Вывеска розовая, неоновая — «Афродита». Я остановилась.
— Это здесь?
Нина кивнула. Мы зашли.
Внутри белая плитка, зеркала до потолка, кожаные кресла. Пахло лаком для ногтей и дорогими духами. На стойке прайс — маникюр от трёх тысяч.
У кассы стояла Олеся. В белом халате, улыбалась клиентке. Рядом Игорь — проверял что-то в планшете.
Олеся подняла глаза. Увидела меня. Застыла. Побледнела.
Я смотрела на неё. На блеск вокруг. На новую мебель. На свежий ремонт.
— Какие долги? — спросила я тихо.
Олеся молчала.
Игорь поднял голову от планшета. Посмотрел на меня. Отвёл взгляд.
— Мам… — начала Олеся.
Но я уже поняла.
Всё поняла.
Олеся взяла меня за руку. Повела в подсобку. Закрыла дверь.
— Мам, ну что ты… Не надо сцен при клиентах.
Я смотрела на неё. Молчала.
— Хорошо, — вздохнула она. — Коллекторов не было. Но деньги действительно были нужны! На ремонт салона, на оборудование. Мы с Игорем бизнес расширяем! Это же инвестиция в будущее — в будущее Кирилла!
Я не верила своим ушам.
— То есть ты соврала? Продала мою машину и ещё триста тысяч взяла — на салон?
Олеся обиделась:
— Мам, ну ты же всё равно на машине почти не ездила! Ну правда — зачем тебе? Ты на автобусах всю жизнь привыкла. А нам деньги были нужны позарез. Я думала, ты поймёшь.
Я стояла. Руки дрожали.
— Я копила эти триста тысяч тридцать лет, Олеся. Тридцать. Лет.
— Ну и что? — она пожала плечами. — Мы тебе потом всё вернём. Салон пойдёт — мы отдадим. Ты же моя мама, ты должна помогать.
Должна.
Я должна.
В дверь постучали. Вошёл Игорь. Посмотрел на меня холодно:
— Свекровь, вы же сами всю жизнь на дочь работали. Вот и продолжайте помогать семье. Мы тут бизнес поднимаем — это вам не на дачной грядке копаться. Вы хоть понимаете, какая прибыль будет?
Я посмотрела на него. На Олесю. На их уверенные лица.
Развернулась. Вышла.
Олеся крикнула мне вслед:
— Мама, ты меня никогда не понимала!
Я шла через весь город пешком. Денег на автобус жалко стало. Триста тысяч отдала — на автобус жалко. Смешно.
Поднялась на четвёртый этаж. Ноги подкашивались. Села на диван. Заплакала.
Я думала: я всю жизнь на неё. Недоедала. Донашивала старое — лишь бы ей хватало. Работала до изнеможения — лишь бы она ни в чём не нуждалась. Институт оплатила. Свадьбу. Когда Кирилл родился — памперсы покупала, коляску. Всё-всё-всё.
А она считает, что я должна.
Что это моя обязанность.
Ночь не спала. Ворочалась. Вспоминала.
Как растила её одна — после развода муж исчез, алиментов не платил. Как работала на двух работах — днём бухгалтером в поликлинике, вечером мыла полы в офисе. Приходила домой в одиннадцать вечера — Олеся уже спала. Вставала в шесть утра — варила ей кашу, собирала в школу.
Олеся ни в чём не нуждалась. Одета лучше всех в классе. Летом на море ездила — я копила весь год. В институт поступила на платное — я продала дачу матери, чтобы оплатить.
А сама донашивала чужое. Ела макароны без мяса. Зубы не лечила — денег не было.
Я всё правильно делала.
Так где же я ошиблась?
Где вырастила эту чужую женщину, которая считает меня банкоматом?
Я лежала в темноте. Слёзы текли на подушку.
И не было ответа.
Прошёл месяц.
Я жила тихо. Работа — дом. С Олесей не разговаривала. Внука не видела — дочь не привозила.
Скучала по Кириллу так, что сердце сжималось. Но звонить первой не могла. Не знала, что сказать.
Однажды вечером — звонок в дверь.
Олеся. На пороге. С коробкой конфет и улыбкой.
— Привет, мам. Можно зайти?
Я молча пустила.
Она прошла на кухню. Как ни в чём не бывало. Поставила чайник, достала чашки. Разложила конфеты на тарелке.
— Как дела? — спросила. — Давно не виделись.
Я сидела. Молчала.
Олеся говорила о погоде. О том, что Кирилл подрос. О том, что в школу скоро.
Потом налила чай. Села напротив. Улыбнулась:
— Мам, слушай. Нам в салоне нужно новое оборудование купить — лазер для эпиляции. Это очень выгодная инвестиция, окупится за полгода. Ты же хочешь, чтобы у Кирилла было будущее? Поможешь немного?
Я смотрела на неё.
Она сидела. Улыбалась. Ждала.
И вдруг я поняла.
Это никогда не кончится.
Олеся будет приходить снова и снова — пока я жива. Будет просить, врать, манипулировать. Слёзы, обиды, шантаж — что сработает. Будет высасывать из меня всё — деньги, силы, годы. До последнего.
Потому что для неё я не человек.
Я функция.
Банкомат с кнопкой «мама».
— Нет, Олеся, — сказала я тихо. — Больше не дам.
Она не поняла. Замерла с чашкой в руках:
— Что?
— Нет. Денег больше нет. И не будет.
Олеся поставила чашку. Резко.
— Как это нет?! Я твоя дочь!
— Именно поэтому, — я посмотрела ей в глаза. — Я всю жизнь на тебя работала, Олеся. Думала, ты вырастешь счастливой. А вырастила эгоистку. И это моя вина — я сама тебя такой сделала. Избаловала.
Олеся вскочила:
— Ты что несёшь?! Я тебя просила всю жизнь пахать?! Это твой выбор был!
— Мой выбор, — кивнула я. — А теперь мой выбор — сказать нет.
Олеся схватила сумку. Лицо перекосило от злости:
— Значит, так?! Тогда и Кирилла больше не увидишь! Забудь!
Хлопнула дверью.
Я осталась одна.
Сидела на кухне. Две чашки с недопитым чаем. Коробка конфет.
Пусто.
Следующую неделю я не спала. Думала о Кирилле. Скучала так, что сердце болело физически.
Но если уступлю — Олеся поймёт: шантаж работает. Придёт снова. И снова. До конца моих дней.
Я выбирала.
Потерять внука сейчас — или потерять последние остатки себя.
Выбрала себя.
Впервые в жизни.
В воскресенье поехала на дачу. Два автобуса, полтора часа. Спина болела, ноги гудели. Раньше на машине — полчаса.
Копала грядки под яблоней. Земля мягкая, пахнет укропом и осенью.
Думала.
Я думала, жертва сделает её счастливой. Что если я отдам всё — она вырастет благодарной, доброй, любящей.
Но жертва не сделала её счастливой.
Жертва сделала её пустой.
А меня — нищей.
Поздно это понимать в пятьдесят восемь.
Вытерла слёзы. Рука в земле — размазала грязь по щеке.
Копала дальше.
Больше ничего не осталось.
А вы смогли бы сказать «нет» своему ребёнку, даже если это стоило бы вам внука?
Ставьте лайк, если понимаете, через что я прошла. Подписывайтесь — я рассказываю правду о том, о чём другие молчат.
