Я продала свою единственную квартиру и отдала все деньги дочери — она обещала, что мы наконец заживём вместе. Но конверт от нотариуса разрушил эту мечту за секунды.
Белый, плотный, с печатью нотариальной конторы. Кристина протянула его мне в дверях своей новой трёхкомнатной квартиры — той самой, которую мы купили на мои деньги. «Откроешь потом, мам, — сказала она, не глядя в глаза. — Когда освободишься». И уехала на такси, оставив меня стоять посреди пустой хрущёвки с коробками и этим проклятым конвертом в руках.
Я не знала тогда, что внутри — приговор. Всей моей жизни.
Я стояла посреди пустой квартиры, обматывала скотчем последнюю коробку с посудой. Руки дрожали — не от усталости, а от счастья. Тридцать пять лет я прожила в этой однушке на четвёртом этаже. Сюда меня привёз муж после свадьбы. Здесь я родила Кристину. Здесь похоронила мужа, когда ей было всего два годика. Голые стены смотрели на меня укоризненно — вчера ещё тут висели фотографии Кристины в рамочках: первый класс, выпускной, свадьба. Я сняла их сама, аккуратно упаковала в коробку.
— Наконец-то, — прошептала я, глядя на пустой подоконник, где ещё вчера стояла герань. — Наконец-то мы будем вместе.
Тридцать пять лет я ждала этого момента. Тридцать пять лет работала на трёх работах — днём медсестрой в поликлинике, вечером — уборщицей в офисе, по выходным подрабатывала сиделкой. Чтобы Кристина ни в чём не нуждалась. Чтобы у неё было всё: репетиторы, красивая одежда, поездки с классом. Я спала на этом диване, а ей отдала единственную комнату. Носила одни и те же джинсы по десять лет, штопала кофты, а дочери покупала новые вещи каждый сезон.
И вот — награда. Она позвонила месяц назад: «Мам, мы с Андреем решили купить квартиру побольше. Трёшку. Давай вместе — ты продашь свою, мы добавим, и заживём все вместе. Ты же хотела быть рядом с внуками?»
Я заплакала от счастья прямо в трубку.
Скрип двери — вошла Вера Петровна, соседка с пятого этажа. В руках пирог, пахнущий яблоками и корицей.
— Галь, ты уверена? — она поставила пирог на единственный оставшийся стул, посмотрела мне в глаза.
— Конечно, Верунь. О чём ты?
— Ну… Кристина. Она ни разу за все эти годы не пригласила тебя к себе. Ни на день рождения внуков, ни на Новый год. Ты к ним приезжала — она тебя на пороге встречала, на кухню не пускала.
Я отмахнулась, наливая чай в пластиковые стаканчики — вся посуда уже упакована.
— Ты не понимаешь. У неё семья, муж, дети, работа. Некогда было. А теперь будет по-другому. Мы купили большую квартиру — там места всем хватит. Я буду помогать с внуками, готовить, убирать. Она же устаёт.
Вера покачала головой, но промолчала. Мы выпили чай, она обняла меня на прощание.
— Галя, если что — ты знаешь, где меня найти.
— Спасибо, подруга. Но всё будет хорошо.
Через час приехала Кристина. На такси — у неё своя машина, но она никогда не брала меня с собой. Вышла в белом пальто, на шпильках, пахла французскими духами. Я бросилась обнимать — она отстранилась.
— Мам, ты запачкаешь. Я только из салона.
Кристина оглядела коробки, сморщила нос.
— Это всё? Половину придётся выбросить. У нас нет места для хлама.
Хлама. Моя жизнь в коробках — хлам.
— Конечно, доченька, — я сглотнула обиду. — Я возьму только самое необходимое.
Кристина посмотрела на часы — дорогие, золотые. Андрей подарил на последний день рождения.
— Мне пора. Держи. — Она протянула белый конверт. — Откроешь потом, когда освободишься.
— А что это?
— Документы. Потом посмотришь. Мне правда надо бежать.
Я проводила её до лифта, махала вслед. Вернулась в пустую квартиру, села на подоконник. Конверт был плотный, официальный. Сверху — печать нотариальной конторы. Сердце ёкнуло.
«Наверное, документы на квартиру, — подумала я. — Хочет, чтобы я убедилась, что всё честно оформлено».
Я убрала конверт в сумку, не вскрывая. Вечером Вера снова зашла, увидела его на столе.
— Галь, открой сейчас.
— Завтра. Сегодня я хочу просто порадоваться.
Ночь я провела на диване — в последний раз в этой квартире. Не спалось. Я ворочалась, смотрела в потолок, где годами была трещина в форме птицы. Вставала, подходила к окну, снова ложилась. В три часа ночи достала конверт, вертела в руках. Пальцы дрожали, когда я начала вскрывать край — и остановилась.
«Глупости, — сказала себе вслух. — Это просто бумаги».
Но тревога уже поселилась в груди тяжёлым камнем.
Утро. Я сидела на кухне у Веры, пила крепкий чай с тремя ложками сахара — чтобы успокоиться. Конверт лежал на столе между нами, белый и зловещий.
— Открой уже, — Вера потеряла терпение. — Чего тянешь?
Я вздохнула, надорвала бумагу. Достала несколько листов с печатями, синими штампами. Начала читать.
«Исковое заявление в Пушкинский районный суд… Соколова Кристина Андреевна, истица… запрет на проживание… Морозова Галина Сергеевна, ответчица…»
Буквы расплылись. Я перечитала первую строчку. Снова. И ещё раз.
— Вера, я не понимаю. Это… это на меня?
Руки тряслись так сильно, что листы выпали на стол. Вера подняла их, быстро пробежала глазами. Лицо её стало каменным.
— Галя… Кристина подала в суд. Она требует запретить тебе жить в квартире.
— Не может быть! — я вскочила, схватила бумаги. — Это ошибка! Мы же вместе покупали!
Я читала дальше — и с каждым словом мир съёживался, темнел, проваливался куда-то вниз.
«Свидетельские показания… истица утверждает, что ответчица проявляет признаки психической неуравновешенности, склонна к истерикам и эмоциональным срывам, что создаёт психологически нездоровую обстановку и представляет потенциальную опасность для несовершеннолетних детей истицы…»
Я? Опасность? Для Лёши и Маши?
Бумаги выпали из рук. Я опустилась на стул, не чувствуя ног.
— Я… я же бабушка, — прошептала я. — Я же люблю их.
Вера обняла меня за плечи, но я не чувствовала прикосновения. Трясущимися пальцами набрала номер Кристины. Гудки. Один, второй, пятый. Сброс.
Набрала снова. Сброс.
— Доченька, пожалуйста, возьми трубку, — шептала я в пустоту. — Объясни мне.
Написала сообщение: «Кристина, я не понимаю, что это за бумаги. Позвони, пожалуйста».
Час. Два. Ответа не было.
— Галь, поехали к нотариусу, — Вера взяла меня за руку. — Надо выяснить, что к чему.
Нотариальная контора находилась на первом этаже бизнес-центра. Холодный офис с кожаными креслами, стеклянным столом, запахом бумаги и кофе из автомата. Елена Викторовна, нотариус, женщина лет сорока пяти в строгом костюме, надела очки и изучила мои документы.
— Это подлинные копии судебных документов, — сказала она ровным голосом.
Я вцепилась в край стола.
— Но квартиру мы покупали вместе! Я продала свою, отдала все деньги!
Елена Викторовна открыла толстую папку, достала договор купли-продажи, положила передо мной.
— Собственник один — Соколова Кристина Андреевна. Вы перевели деньги добровольно. — Она показала пальцем на строчку. — Здесь указано: дарение. Вы подписали.
Я читала договор. Моя подпись внизу. Размашистая, с завитушкой.
— Я… я подписывала. Кристина сказала, что так надо для оформления ипотеки. Что потом перепишет на двоих…
— К сожалению, устные обещания юридической силы не имеют. — Нотариус смотрела с сочувствием, но беспомощно. — По документам квартира полностью её собственность. Деньги вы отдали добровольно, дарением. Юридически она ничего вам не должна.
Я закрыла лицо руками. Плечи тряслись.
— Значит, я осталась ни с чем? И она… она специально?
Елена Викторовна промолчала. Ответ был очевиден.
Вера вывела меня из конторы, усадила на скамейку у подъезда. Шёл мелкий дождь, холодный, октябрьский. Я смотрела в пустоту.
— Тридцать пять лет, — сказала я тихо. — Я тридцать пять лет жила ради неё. Работала на трёх работах, недоедала, не покупала себе ничего. Отказалась от личной жизни — мужчины были, интересовались, но я всегда отказывала. Кристина важнее. Всё отдала. Всё.
Вера взяла меня за руку.
— Галь, поехали ко мне. Переночуешь, отдохнёшь.
Я покачала головой.
— Нет. Я поеду к ней. Она должна объяснить мне в глаза. Посмотреть мне в глаза и сказать, почему.
Я стояла перед дверью новой квартиры дочери. Современная новостройка, домофон с камерой. Нажала кнопку. Долго. Наконец голос Кристины из динамика, раздражённый:
— Кто?
— Это я, мама. Открой, пожалуйста.
Пауза. Такая долгая, что я подумала — не ответит.
— Мам, сейчас неудобно.
— Кристина, мне нужно поговорить. Это важно.
Щелчок замка. Я поднялась на лифте — пахнущем новой краской и чем-то химическим. Дверь квартиры приоткрылась на цепочку. Кристина стояла в дверном проёме, не приглашая войти. Идеальная причёска, лёгкий макияж, домашний костюм от дорогого бренда. Взгляд — как лёд.
— Что случилось?
Я протянула документы.
— Объясни мне. Скажи, что это ошибка.
Кристина взяла бумаги, даже не глядя на них.
— Это не ошибка, мама.
Голос ровный, спокойный, без эмоций. Как будто она говорила о погоде.
Я качнулась, схватилась за дверной косяк.
— Как… как не ошибка? Ты подала на меня в суд? Написала, что я опасна для детей?
Кристина вздохнула — так вздыхают, когда надоел нудный разговор.
— Мам, не устраивай сцен. Я просто защищаю свою семью и своё пространство. Тебе не место в этой квартире.
— Но я продала свою! — голос сорвался в крик. — Я отдала все деньги! Ты обещала, что мы будем жить вместе!
— Ты отдала добровольно. — Кристина пожала плечами. — Никто тебя не заставлял. Ты сама подписала договор дарения. Я тебе ничего не должна.
Я шагнула вперёд, схватила дочь за руку.
— Ты обещала! Обещала, что я буду рядом с внуками! Что мы будем семьёй!
Кристина высвободила руку, брезгливо отряхнула рукав кофты.
— Мама, хватит. — Она посмотрела мне в глаза. Холодно. Отстранённо. — Я никогда не хотела, чтобы ты жила с нами. Ты мне нужна была только для денег на эту квартиру. Теперь квартира есть. Всё.
Слова падали как камни. Один за другим. Я отшатнулась, будто меня ударили.
— Как… как ты можешь? Я же мать!
— Мать, которая всю мою жизнь давила на меня своей жертвенностью. — Кристина скрестила руки на груди. — «Я ради тебя работала на трёх работах. Я ради тебя отказалась от личной жизни. Я ради тебя, ради тебя, ради тебя». Мне это надоело ещё в детстве, мам.
Из глубины квартиры выглянула Маша — моя внучка, десять лет, в розовой пижаме.
— Мама, это бабушка?
Я оживилась, шагнула к ней.
— Машенька, солнышко!
Кристина преградила путь.
— Маша, иди в комнату. Немедленно.
— Но мама…
— Я сказала — иди!
Девочка испуганно попятилась, скрылась за углом. Я умоляла:
— Кристина, пусти хоть попрощаться! Я же бабушка! Я люблю их!
Дочь посмотрела на меня — и в этом взгляде я увидела то, что ломало последнее.
Презрение.
— Ты знаешь, мама, в чём твоя главная ошибка? Ты думала, что твоя жертвенность купит мою любовь. Что если ты отдашь мне всё, я буду благодарна. Но она вызывала только презрение. Ты всегда была слабой. Жалкой. Я не хочу, чтобы мои дети видели в тебе пример.
Из коридора вышел Андрей — высокий, в домашних брюках и рубашке, уверенный, успешный.
— Кристина, что происходит?
— Моя мать не понимает слово «нет», — дочь повернулась к мужу.
Андрей посмотрел на меня свысока, как на нищенку у подъезда.
— Галина Сергеевна, вы понимаете, что вторгаетесь в чужое жилище? Квартира оформлена на мою жену. Юридически у вас нет никаких прав. Я очень прошу вас уйти, пока я не вызвал полицию.
— Но я мать! — я не узнавала свой голос — хриплый, отчаянный. — Я всю жизнь…
— Всю жизнь что? — оборвала Кристина. — Напоминала мне, как тебе тяжело? Мне это надоело. Ты сама выбрала эту жизнь. Никто тебя не просил жертвовать. Я точно не просила.
Дверь захлопнулась. Я стояла на площадке, глядя на белую, безликую поверхность. Медленно сползла по стене, села на холодный пол. Слёзы текли сами собой — тихо, безостановочно.
Телефон завибрировал. Сообщение от Веры: «Ну как? Поговорили?»
Я не могла ответить. Просто сидела, обхватив колени, пока не замёрзла окончательно. Позвонила Вере. Та приехала через полчаса, увезла меня к себе.
В машине, глядя в окно на мелькающие огни вечернего города, я сказала то, о чём даже думать было страшно:
— Я впервые в жизни пожалела, что родила её.
Три дня я пролежала на раскладушке у Веры, глядя в потолок. Не ела. Не спала. Просто лежала.
Вера приносила суп, чай, пыталась разговорить. Бесполезно. Я уходила куда-то внутрь себя, в пустоту, где не было мыслей. Только боль.
— Галь, ну поешь хоть немного, — Вера садилась рядом с тарелкой.
Я качала головой.
— Зачем? Зачем всё это было, Вер? Я отдала ей всю свою жизнь. Отказалась от всего. И для чего?
— Не знаю, подруга. Не знаю.
— Мне больше незачем жить. Я никому не нужна.
Вера гладила меня по руке, но что она могла сказать? Ничего. Мы обе это знали.
Третий вечер. Вера ушла на кухню. Я лежала в тишине, смотрела на трещину на потолке — она напоминала ветку дерева. Вдруг телефон завибрировал. Неизвестный номер.
Я хотела сбросить, но что-то заставило ответить.
— Але?
— Бабушка? — голос мальчика, дрожащий, испуганный. — Это Лёша.
Я села так резко, что закружилась голова.
— Лёшенька? Откуда у тебя этот номер?
— Я взял телефон у маминой подруги, она не знает. — Он говорил быстро, шёпотом. — Бабушка, я… я слышал, что мама тебе сказала. Я всё слышал из комнаты.
Я зажала рот рукой, чтобы не разрыдаться.
— Мама говорила папе, что ты никогда не была ей нужна, — продолжал Лёша, голос ломался. — Что она специально всё это спланировала. Что ты отдала деньги, и теперь она от тебя избавилась. Бабушка, мне так стыдно. Прости нас.
Я не могла говорить — ком в горле душил.
Мальчик плакал в трубку.
— Я не хочу быть таким, как мама. Я не хочу. Ты же хорошая. Ты всегда присылала мне подарки на день рождения, помнишь? А мама их выбрасывала и говорила мне, что это от неё. Я случайно увидел раз — там была твоя открытка. Я всё понял.
Слёзы текли по моим щекам.
— Лёша, солнышко, не плачь. Это не твоя вина.
— Когда я вырасту, — всхлипывал он, — я найду тебя и помогу. Обещаю. Я не забуду тебя, бабушка.
Из трубки донёсся голос Кристины вдалеке:
— Лёша, ты где? С кем разговариваешь?
— Мне пора, бабушка. Я люблю тебя.
Гудки.
Я сидела с телефоном в руке. Слёзы текли, но эти слёзы были другие. Не от боли. От чего-то светлого, пробивающегося сквозь тьму.
Вошла Вера, увидела меня сидящей.
— Что случилось?
— Лёша позвонил. — Я вытерла слёзы. — Он сказал, что не хочет быть таким, как его мать.
Вера села рядом.
— И?
Я посмотрела в окно — там шёл первый снег этой осени, медленный, тихий.
— Значит, не всё напрасно, Вер. Если хоть один человек вынес из моей жизни правильный урок.
Я встала — ноги дрожали, но держали. Пошла на кухню, взяла тарелку с остывшим супом. Впервые за три дня начала есть. Медленно, через силу, но ела.
Через неделю я сидела в маленькой районной библиотеке за компьютером, изучала объявления о съёме жилья. Рядом лежала распечатка с сайта по поиску работы — в поликлинике искали медсестру. Я похудела, постарела, в зеркале видела чужое лицо. Но в глазах появилось что-то новое.
Решимость.
Позвонила Вере.
— Я нашла комнату. Недорогую, в Марьино. И работу, кажется, тоже найду.
— Правильно, Галь, — Вера поддержала. — А Кристина?
Я открыла галерею в телефоне, нашла фото дочери. Мы с ней на её свадьбе, она в белом платье, я рядом — счастливая, гордая. Посмотрела на эту женщину, которую растила, любила, которой отдала всё.
И удалила фото.
— Кристина сделала свой выбор. Я прощаю её — не ради неё, ради себя. Потому что злость и обида съедят меня изнутри. Но жить для неё больше не буду.
— А если она одумается? Вернётся?
Я посмотрела в окно библиотеки — там светило солнце, яркое, осеннее. Люди шли по своим делам. Жизнь продолжалась.
— Не вернётся. — Я закрыла ноутбук. — И это нормально. Я потратила пятьдесят восемь лет, живя для других. Сначала для мужа, потом для дочери. Я забыла, кто я такая, чего хочу, о чём мечтаю. Впервые в жизни я буду жить для себя.
Я вышла из библиотеки. Холодный воздух ударил в лицо — резкий, свежий. Я вдохнула полной грудью и пошла вперёд.
Жизнь не кончилась. Она только начиналась.
Жертвенность без границ не рождает благодарности — она порождает презрение. Любовь, которая требует от вас забыть о себе полностью, разрушает и вас, и тех, ради кого вы жертвуете. Дети должны видеть в родителях не мучеников, а людей со своими желаниями, достоинством и правом на счастье. Только тогда они научатся уважать — и себя, и других.
А вы жертвовали собой ради детей? Как считаете, где граница между любовью и самоуничтожением? Смогли бы вы простить такое предательство? Поделитесь своей историей в комментариях.
