— Всё, вопрос решён. Мама переезжает к нам. Привыкай, не нравится — твои проблемы! Все равно никуда не денешься, — заявил Игорь.
Он вошёл на кухню в ботинках, оставляя на светлом линолеуме грязные влажные следы от апрельских луж. Швырнул ключи на тумбочку. Брелок с металлическим автомобилем лязгнул по дереву и остановился на самом краю. Я стояла у плиты с деревянной лопаткой в руке. На сковородке шкварчали котлеты. Капля кипящего масла брызнула мне на запястье, обожгла кожу, но я даже не смахнула её. Просто смотрела, как краснеет маленькое пятнышко.
Двенадцать лет. Ровно столько я переводила свои вечера, выходные и отпускные на то, чтобы стать в этой семье «своей». Двенадцать лет я гладила его рубашки, слушала советы его матери о том, как правильно заваривать чай, и терпела. Это был уже четвёртый раз за нашу совместную жизнь, когда Галина Николаевна пыталась физически занять мою территорию. До этого были «поживу недельку, пока трубы меняют», «помогу с внуком, пока вы на работе» и «мне тяжело одной на даче». Но сейчас прозвучало слово «переезжает». Насовсем.
Я аккуратно положила деревянную лопатку на специальную керамическую подставку. Выключила конфорку. Шипение масла начало медленно стихать.
— В смысле переезжает? — спросила я, вытирая руки кухонным полотенцем.
— В прямом. Ей тяжело на пятый этаж подниматься, у них в хрущёвке лифта нет. Давление скачет. Она моя мать, Юля. Мы отдадим ей нашу спальню, там балкон хороший, ей будет где рассаду держать. А сами переберёмся в гостиную на диван.
Он стянул куртку и бросил её на стул. Куртка медленно поползла по гладкой спинке и упала на пол. Ни он, ни я не наклонились её поднять. Я смотрела на пустой рукав, лежащий на грязном следе от ботинка. В моей голове чётко, как на табло кассового аппарата, высветилась цифра: восемьсот пятьдесят тысяч. Именно столько я три года назад отдала из своих накоплений на новую крышу и газовый котёл для дачи Галины Николаевны, потому что «маме там холодно зимой, а мы ведь всё равно туда ездим».
Я тогда промолчала. Отодвинула сковородку на холодную конфорку и вышла в коридор, чтобы поднять его куртку.
Утром следующего дня Игорь собирался на работу. Я сидела на пуфике в прихожей и зашнуровывала кроссовки сыну. Артём зевал, привалившись плечом к стене. В кармане Игоря зажужжал телефон. Он вытащил его, глянул на экран и тут же ответил, прижимая трубку к уху плечом, пока застёгивал часы.
— Да, мам. Не спим уже. Я замерла со шнурком в руке. В тишине тесной прихожей голос свекрови из динамика был слышен на удивление чётко.
— Игорёша, я тут всю ночь думала, — голос Галины Николаевны звучал устало, даже виновато. — Может, не надо мне к вам? Юля же недовольна будет. Я не хочу вам семью портить. Справляюсь же как-то сама. Соседка хлеб приносит.
В этот момент я даже испытала укол совести. Нормальная же женщина. Пожилая, болеет. Ей действительно тяжело. Я ведь не монстр. Может, мы могли бы нанять ей помощницу? Или снять квартиру в нашем доме на первом этаже? Я уже открыла рот, чтобы предложить Игорю этот вариант, но он перебил мать.
— Мам, прекращай. Какая разница, чем она недовольна? Квартира общая, я имею право мать к себе поселить. Я сказал — переезжаешь, значит переезжаешь. В субботу газель закажу. Собирай вещи.
Он сбросил вызов. Посмотрел на меня.
— Чего застыла? Артём в школу опоздает.
Я ничего не ответила. Дошнуровала левый кроссовок. Отправила сына за дверь, дав ему с собой контейнер с обедом. Когда за Артёмом закрылась дверь, Игорь уже надевал пальто.
— Ты так и будешь молчать? — спросил он, глядя в зеркало и поправляя воротник. — Это моя обязанность как сына. Ты бы свою мать на улице не бросила.
— Твоя мать не на улице, — тихо сказала я. — У неё трёхкомнатная квартира. Которую она, кстати, отказалась разменивать.
— Это её память об отце! — повысил голос муж. — Всё, тема закрыта. Освободи сегодня вечером шкаф в спальне.
Он вышел. Щёлкнул замок. Я подошла к зеркалу. Посмотрела на себя. Женщина тридцати девяти лет, с потухшим взглядом, в сером домашнем кардигане. Я столько лет боялась, что если начну ставить жёсткие границы, то стану «плохой женой», прослыву неудачницей, которая не смогла сохранить семью. Боялась признать, что лучшие годы потрачены на человека, который никогда, ни в одном конфликте не выбирал меня.
Вечером после работы я заехала в «Пятёрочку». Взяла пакет молока, хлеб, пачку пельменей. Бродила между рядами, машинально перекладывая продукты в корзину. Телефон в кармане пальто завибрировал. Сообщение от Игоря: «Купи маме её любимый творог».
Дома пахло пылью и старыми вещами. В коридоре стояли три огромные клетчатые сумки. Игорь привёз первую партию вещей.
Он сидел на кухне и пил чай. Я молча разобрала пакет. Положила пельмени в морозилку. Достала пачку творога и положила её перед ним на стол.
— Ты почему только одну полку в шкафу освободила? — спросил он, даже не посмотрев на меня. — У неё вещей много.
— Потому что на остальных лежат мои вещи, — спокойно ответила я. Подошла к раковине и включила воду. Взяла губку.
— Переложишь в комод, — отрезал он.
— В комоде лежат вещи Артёма.
— Юль, не начинай. Он громко поставил кружку на стол. Чай выплеснулся на клеёнку. — Мама и так нервничает. Она мне сегодня звонила, плакала. Говорит, чувствует себя лишней.
— Может быть, потому что она не обсуждала свой переезд со мной? — я начала тереть тарелку губкой. Жёлтый поролон быстро впитал моющее средство.
— А зачем ей с тобой обсуждать? Я её сын. Я принял решение. Я остановилась. Вода продолжала течь, с шумом ударяясь о дно раковины. Я смотрела на пену, стекающую по пальцам. А ведь я действительно могла бы потерпеть. Ну что такого? Выделили бы ей комнату, поставили телевизор. Все так живут. Бабушки помогают с внуками, пекут пироги. Может, я сама накручиваю?
В этот момент телефон Игоря, лежащий на столе экраном вверх, загорелся. Пришло уведомление из мессенджера. Я стояла прямо над ним. Сообщение от «Мама»:
«Игорёк, ты с квартирой моей пока ничего не решай. Я её сдавать буду, а деньги мне на карточку пусть капают. А то Юлька твоя хитрая, ещё претендовать начнёт, если продадим. А у вас я на всём готовом поживу.»
Я перестала дышать. Пена на губке тихо лопалась.
Игорь потянулся к телефону, смахнул уведомление, не подозревая, что я всё прочитала.
— В общем, так, — сказал он, убирая телефон в карман. — В выходные едем за остатками вещей. И давай без твоего кислого лица. Мама отдала мне всё, она имеет право на заботу. А твоё дело — обеспечить ей комфорт. Ты же женщина.
Я взяла со стола губку. И зачем-то начала методично протирать сухой край столешницы, где вообще не было никакой грязи. Тёрла и тёрла одно и то же место, наблюдая, как на пластике остаётся влажный след.
Вечер субботы. В коридоре уже не протолкнуться от коробок и баулов.
Воздух в квартире стал густым. Пахло нафталином, корвалолом и каким-то старым, слежавшимся картоном. Этот запах въедался в волосы, оседал на коже. Я стояла посреди нашей бывшей спальни.
Холодильник на кухне монотонно гудел, вибрируя через стену. Этот звук всегда меня раздражал, но сейчас он казался единственным стабильным якорем в пространстве. За окном прогромыхал поздний трамвай. Мелкая дрожь прошла по полу.
Игорь заносил очередную коробку. Я смотрела на его руки. Пальцы побелели от напряжения. На левом рукаве его свитера, прямо у локтя, распустилась маленькая шерстяная петля. Серая нитка выбилась из узора и торчала в сторону. Я почему-то никак не могла отвести от неё взгляд. Хотелось взять ножницы и отрезать её под корень, чтобы не торчала. Интересно, если за неё потянуть, распустится ли весь рукав?
— Вот сюда поставлю, — тяжело выдыхая, сказал Игорь, опуская коробку прямо на мой прикроватный коврик.
Колени слегка ныли от усталости. Пальцы рук казались ледяными и чужими, словно я отлежала их во сне. В горле стоял странный привкус железа — то ли от стресса, то ли я случайно прикусила губу.
— Мы уезжаем, — сказала я. Голос прозвучал глухо, словно из-под воды.
Игорь разогнулся. Вытер лоб тыльной стороной ладони.
— Кто мы? Куда уезжаем? Ты опять за своё?
— Я и Артём. Мы уезжаем.
Я перевела взгляд с его рукава на его лицо.
— Куда ты уедешь? — он усмехнулся, но как-то нервно. — У тебя зарплата восемьдесят тысяч. Квартира напополам. Кому ты нужна со своими истериками? — Я сняла квартиру. Однокомнатную. Вчера подписала договор.
Его лицо изменилось. Усмешка сползла, обнажив растерянность.
— Ты с ума сошла? А ипотека? А ремонт? Ты хочешь всё разрушить из-за того, что моя мать поживет с нами?
— Из-за того, что в этом доме нет места для меня. Ни в спальне, ни в твоей жизни.
Тишина.
— Ну и катись, — процедил он, отступая на шаг. — Только вещи собирай быстро. И чтобы через час духу твоего здесь не было. Посмотрим, как ты запоёшь, когда деньги кончатся.
Я молча прошла мимо него. Достала с верхней полки шкафа пустую спортивную сумку.
В понедельник я перевезла последние вещи в съёмную квартиру.
Это была старая пятиэтажка в спальном районе. Лифта здесь не было. Я сама тащила тяжелые пакеты с посудой и книгами на четвёртый этаж. Ступени были выщербленными, краска на стенах шелушилась. За аренду пришлось отдать пятьдесят пять тысяч — больше половины моей зарплаты.
Через МФЦ я уже подала заявление на раздел имущества. Впереди были суды, споры за каждый квадратный метр, упрёки родственников и сложные разговоры с Артёмом, который пока просто молча принял новые правила игры. Игорь звонил мне трижды. Требовал вернуть часть денег за общую микроволновку, которую я забрала с собой.
Вечером я сидела на чужой кухне с выцветшими обоями. За окном шумел дождь.
На столе стояла чашка чая. Я обхватила её ладонями. Керамика обжигала кожу, возвращая меня в реальность. Я смотрела на две связки ключей, лежащие рядом с моей сумкой. Одни — от этой тесной, чужой квартиры. Другие — с брелоком-домиком — от той просторной, светлой двушки, где сейчас хозяйничала Галина Николаевна, расставляя на моих подоконниках свою рассаду.
Ощущение свободы оказалось колючим. Только никто не предупреждал, что право решать за себя будет стоить так дорого.
