— Мам, мы на выходных заняты, — написал он в субботу утром.
Я уже стояла у плиты. Борщ кипел третий час — со свёклой, с рёбрами, с лавровым листом. Как он любил. Как любил в двенадцать лет, в двадцать, ещё два года назад, пока Катя не появилась в нашей жизни раньше, чем он успел меня предупредить.
Я убавила огонь и посмотрела на кастрюлю.
Двадцать три года я готовила на двоих. Только нас двое и было — я и Артём. Его отец ушёл, когда сыну было полтора, и я не стала ни плакать, ни ждать, ни искать другого. Просто работала, растила, варила. Сначала на заводе, потом в бухгалтерии, потом снова в бухгалтерии, только в другом месте и за другие деньги — к пятидесяти двум годам накопила на однушку в Люберцах и на то, чтобы ни у кого ничего не просить.
Двадцать три года — и полтора экрана в телефоне, где переписка с сыном за последний год.
Я вылила борщ в контейнер, убрала в холодильник и легла на диван, не раздеваясь.
Первый раз я заметила, что что-то изменилось, на его свадьбе.
Не в Кате дело — она нормальная девушка, тихая, работает в банке, смотрит спокойно. Ничего плохого не скажу. Это важно проговорить, потому что первые полгода я именно её и обвиняла — мысленно, конечно, никому ни слова. Она уводит, она настраивает, она там у них решает.
Нет.
На свадьбе я сидела за столом напротив Артёма и поняла, что не знаю, о чём с ним говорить. Не потому что Катя рядом. Просто — не знаю. Мы говорили про погоду, про поездку в Геленджик, которую они планировали. Он кивал, я кивала. Тамада объявил танец молодых, он пошёл к жене, я взяла бокал с соком и долго смотрела, как они кружатся.
— Красивая пара, — сказала мне соседка по столу.
— Да, — ответила я.
Он сказал мне на той свадьбе что-то нормальное, по-человечески тёплое — один раз, перед самым концом вечера: — Мам, ты сегодня хорошо выглядишь. Серьёзно. И обнял. Я помню это объятие лучше, чем весь остальной день.
Три раза за последние полтора года он приезжал ко мне. Три раза за восемнадцать месяцев.
После того борща в субботу я долго сидела и пыталась понять, когда именно это началось.
Не свадьба. Раньше.
Он ещё в институте стал другим — сдержанным, закрытым, вежливым со мной, как с малознакомым человеком. Я думала: взрослеет, стесняется нежности, это нормально. Подождать — и вернётся. Мальчики возвращаются к матерям. Все говорили: возвращаются.
Может, я что-то делала не так ещё тогда. Может, когда он приходил из школы расстроенный, я слишком быстро переходила к решениям — что делать, как исправить, иди делай уроки. Может, его надо было просто обнять и помолчать рядом, а я не умела молчать рядом. Я умела решать.
Он однажды сказал — лет в шестнадцать, мы поругались из-за оценок: — Ты никогда просто не слушаешь. Ты сразу говоришь что делать. Я обиделась. Сказала, что стараюсь ради него. Он ушёл в комнату и закрыл дверь.
Я тогда пошла на кухню и помыла посуду. Всю. До последней ложки.
На кухне и сейчас шумит холодильник. Я встала, открыла, посмотрела на контейнер с борщом. Закрыла.
Может, я виновата в том, что научила его только терпеть рядом со мной — и больше ничему. Терпеть мою тревогу, мои советы, мою готовность всегда знать лучше. Он вырос вежливым и далёким. Это удобно. И невыносимо.
В воскресенье он всё-таки приехал — неожиданно, без звонка, около четырёх. Сказал, что был рядом по делам.
Я поставила чайник. Достала контейнер — борщ ещё был, вчерашний, только лучше стал.
Он сел за стол и смотрел в телефон, пока я разогревала. Потом убрал телефон.
Мы молчали.
Запах борща заполнил кухню — кислый, густой, со свёклой. За окном гудел лифт: соседи с девятого ехали вниз. Где-то в стене тихо капал кран — я всё собиралась вызвать сантехника и всё откладывала. Холодильник гудел ровно, привычно, как всегда.
Я поставила тарелку перед ним.
— Спасибо, — сказал он.
Взял ложку. Попробовал.
— Хорошо, — сказал он тихо. Не мне — просто себе.
Я сидела напротив и смотрела на его руки. Большие, как у отца — хотя отца он почти не помнит. Я смотрела на его руки и думала о том, что не знаю, чем он живёт. Не знаю, что его радует, что мешает спать, о чём он разговаривает с Катей по вечерам. Я двадцать три года была рядом — и не знаю.
Правый висок — там, где в детстве была царапина от велосипеда. Маленький шрам, почти незаметный. Я помню как везла его в поликлинику, зажав рану ладонью.
— Артём, — сказала я.
Он поднял голову.
— Я хочу сказать тебе кое-что.
Он ждал. Не насторожился — просто ждал.
— Я, наверное, была неудобной матерью. Слишком много говорила. Слишком мало спрашивала.
Он положил ложку.
— Мам…
— Подожди. Я не жалею на тебя. Я просто поняла кое-что. Поздно, но поняла.
Он смотрел на меня. Что-то в его лице сдвинулось — едва заметно.
— Ты нормальная мать, — сказал он. Не легко, не чтобы успокоить. Подумал и сказал.
— Я знаю, — ответила я. — Но этого, оказывается, мало.
Он доел борщ. Мы выпили чай. Говорили о ерунде — о его работе, о том, что они с Катей думают переехать поближе к метро. Я не давала советов. Просто слушала.
Он ушёл около шести. В дверях обернулся:
— Я позвоню на неделе.
— Хорошо, — сказала я.
Позвонил в среду. Коротко, минут десять — спросил, как я, рассказал что-то про работу. Ничего особенного.
Я не стала рассказывать ему про записную книжку, которую достала после его воскресного визита, — старую, в клетку, где в девяносто девятом записывала его первые слова. Мама. Каша. Дай. Три слова на первой странице, и дальше всё остальное — болезни, прививки, школьные страхи, списки покупок.
Я перечитала несколько страниц, закрыла и положила в ящик стола.
Потом достала телефон и написала ему: Артём, давай как-нибудь просто пройдёмся. Без борща. Просто так.
Он ответил через час: Давай. В следующие выходные?
Двадцать три года — и я только сейчас учусь не знать заранее, чем всё закончится.
