Он сказал: хороший борщ, — и потянулся за телефоном.
Я стояла у плиты и смотрела на его затылок. Он листал что-то. Новости, наверное.
Или рыболовный форум — он давно туда ходил по вечерам. Я уже не спрашивала.
Двадцать лет. Каждую пятницу — борщ. Я варила его потому, что он любит, потому что
мама учила, потому что так положено. А он говорил хороший — и уходил к телефону.
Я вдруг поняла, стоя там с половником в руке, что не помню, когда последний раз
варила борщ для себя. И что это не про борщ.
Убрала кастрюлю на плиту. Вытерла руки о полотенце — то самое, с петухами,
которое он привёз с дачи ещё в том году. Повесила обратно.
Дочь позвонила в воскресенье.
— Мам, ты как?
Полина живёт в Питере, работает в каком-то агентстве, звонит по воскресеньям
в районе одиннадцати. Это уже ритуал. Я ставлю чайник, она рассказывает про свою
жизнь, я говорю: хорошо, Полюш, хорошо.
— Нормально, — сказала я.
— Папа что, на даче уже?
— С пятницы.
Пауза.
— А ты?
— Я дома.
Она что-то почувствовала — или не почувствовала ничего, просто спросила дальше
про работу, про подружку, которая куда-то переезжает. Я слушала и думала:
двадцать лет я отвечаю нормально на вопрос как ты.
Три раза за эти годы я пробовала сказать Виктору что-то настоящее.
Первый раз — через год после свадьбы. Он сказал: *ты просто устала, давай съездим
куда-нибудь*. Поехали в Анапу. Было жарко и хорошо, и я решила что он прав.
Второй раз — когда Полине было лет пять. Он включил телевизор. Не специально.
Просто — включил.
Третий раз я уже не помню, что говорила. Помню только, что он обнял меня и сказал:
всё нормально, Марин, не накручивай.
Полина попрощалась. Я осталась с телефоном в руке.
В поликлинику меня записали на среду — плановый осмотр, ничего серьёзного.
Врач была молодая, быстрая, говорила не глядя на меня.
— На что жалуетесь?
— Ни на что, — сказала я. — Плановый.
Она что-то записала.
— Давление, сон, аппетит?
— Всё в порядке.
Она посмотрела на меня поверх очков. Первый раз за весь приём.
— Вы уверены?
Я собиралась сказать да. И вместо этого сказала:
— Я, наверное, не люблю мужа. Давно уже.
Она опустила ручку. Помолчала.
— Это не ко мне, — сказала она. Но не грубо. Просто — честно.
— Я знаю, — сказала я.
Она выписала направление на анализы и добавила тихо, уже в конце:
— Вы не первая, кто мне это говорит. На приёме.
Я взяла бумажку и вышла. На улице было по-майски тепло, пахло тополями.
Я остановилась у входа и подумала: может, это я что-то неправильно понимаю.
Может, любовь — это и есть вот так: тихо, без скандалов, борщ в пятницу.
Может, я просто начиталась чего-то лишнего, насмотрелась — и теперь жду от жизни
того, чего в ней нет. Может, Виктор просто такой человек, и это не его вина,
что я хотела другого.
Дошла до Пятёрочки. Взяла кефир, хлеб и пачку печенья, которое он не любит.
Поставила в корзину. Подумала. Не убрала.
Он вернулся с дачи в субботу вечером, пахнущий землёй и немного бензином
от электрички. Поставил сумку у двери.
— Картошку посадил, — сказал он. — И смородину обрезал. Там малина лезет, надо
будет потом заняться.
Я сидела за столом. Перед мной стояла кружка с остывшим чаем.
— Ладно, — сказала я.
Он прошёл на кухню, открыл холодильник. Пауза — искал что-то привычное.
— Борща нет?
— Нет.
— А, — сказал он. — Ничего. Котлеты есть?
— Есть.
Он разогрел, сел напротив, ел молча. Телефон лежал рядом — он не брал его,
и это почему-то было хуже, чем если бы взял. Как будто он честно старался.
Как будто это был его способ быть здесь.
Я смотрела на его руки. Широкие, с землёй под ногтями — не отмыл до конца.
Эти руки собирали кроватку, когда родилась Полина. Эти руки держали меня
за плечи в больнице, когда умерла мама, — крепко, не отпуская.
Я подумала: он не плохой человек. Это было самое страшное.
Холодильник гудел. За стеной у соседей шёл телевизор — что-то громкое,
с музыкой. Из открытой форточки тянуло тополиным пухом, хотя май только начался.
Кружка была холодная — я держала её двумя руками, и ладони тоже были холодные.
На скатерти, там где он поставил локоть, была маленькая заштопанная дырка.
Я её заштопала года три назад и забыла. Он, наверное, никогда не замечал.
Привкус холодного чая.
— Виктор, — сказала я.
Он поднял голову.
— Нам надо поговорить.
Он отложил вилку. Посмотрел на меня — внимательно, без привычного ну что ещё.
И вдруг я увидела, что он испугался. Не разозлился, не ушёл в телефон —
испугался. Как человек, который давно ждал этого разговора и не знал что с ним делать.
— Я слушаю, — сказал он тихо.
— Я не знаю, люблю ли я тебя. Уже давно не знаю.
Он молчал долго. Потом сказал:
— Я думал, у нас всё хорошо.
— Я знаю, что ты так думал.
— Ты раньше не говорила.
— Говорила. Три раза.
Он снова замолчал. Взял телефон — и убрал его обратно, не разблокировав.
— Что ты хочешь? — спросил он наконец.
— Я не знаю ещё. Но я больше не хочу делать вид, что всё нормально.
Через неделю я открыла собственный счёт в приложении. Перевела туда свою часть —
ту, что откладывала последние годы с подработок, с маминого наследства, со всего
что было моим, хотя мы никогда не разбирали что чьё.
Виктор спал в соседней комнате. Мы не развелись. Мы даже не поняли ещё, что будет дальше.
Полина позвонила в воскресенье.
— Мам, ты как?
Я открыла рот — и не сказала нормально.
— Не очень, — сказала я. — Но честно.
Она помолчала. Потом:
— Хочешь, я приеду?
Три раза за день я тянулась написать ему что-нибудь — просто так, по привычке,
как писала двадцать лет: ты поел?, купи хлеб, не забудь позвонить Кольке.
Три раза убирала телефон. На четвёртый написала Полине: приезжай.
Потом я поняла: я злилась не на Виктора. Я злилась на себя — за то, что двадцать
лет ждала, пока он меня заметит, вместо того чтобы самой посмотреть в зеркало
и спросить: а ты сама — ты замечала себя?
