Третья книга за полтора года.
Я держала её в руках — тяжёлую, глянцевую, с золотым тиснением на обложке: «Домашняя кухня. 500 рецептов». На корешке аккуратно торчали розовые закладки. Одна, две, три… семь штук. Я раскрыла первую. Борщ классический. Свекровь обвела рецепт карандашом и написала на полях: «Серёже нравится с фасолью».
Я закрыла книгу. Поставила на полку рядом с двумя предыдущими.
На тех тоже были закладки. На тех тоже были пометки — аккуратным почерком Людмилы Николаевны, синей ручкой. Я ни разу не готовила по этим закладкам. Людмила знала об этом. Я знала, что она знала. Мы обе делали вид, что всё нормально.
Муж спросил из коридора:
— Что мама подарила?
— Книгу.
— Опять кулинарную?
Он засмеялся. Беззаботно, как смеются над незначительным. Зашёл на кухню, открыл холодильник.
Я думала тогда: может, правда смешно. Может, я слишком серьёзно отношусь к этому. Пожилая женщина дарит подарки — ну и что? Она же не со зла.
Но потом была следующая встреча.
— Ну как, попробовала борщ с фасолью? — спросила Людмила Николаевна. Не «как дела», не «как работа» — сразу это.
Я сказала, что не успела. Людмила кивнула — медленно, значительно, так, что кивок занял целую секунду. Серёжа смотрел в телефон.
И тут я поняла: это была не забота. Это был экзамен. Я снова его провалила.
Но тогда я ещё не слышала того, что услышу в октябре. Тогда я ещё не знала, что именно скажет она дочери по телефону. Это изменило всё.
Я работаю дизайнером. Из дома.
Это значит: в девять утра я уже за столом, в наушниках, с кофе. В три — сдаю макет. В пять — правки. Иногда в десять вечера я всё ещё смотрю в экран, потому что клиент написал «срочно» и это значит именно то, что значит.
Людмила Николаевна считала иначе.
Однажды она приехала без предупреждения — в среду, в полдень. Я открыла дверь в наушниках, с планшетом в руке. Она посмотрела на меня, потом на планшет, потом снова на меня.
— Ты дома? — спросила она.
— Работаю, — сказала я.
— А, — сказала она. — Ну заходить можно?
Она прошла на кухню. Открыла холодильник — я слышала это из гостиной. Потом холодильник закрылся. Потом Людмила Николаевна появилась в дверях моего рабочего угла.
— Обед будет? — спросила она.
— Я работаю до трёх, — сказала я. — Потом сделаю.
— До трёх, — повторила она. Тем же тоном, каким повторяют то, во что не верят.
Она ушла через час. Я не успела сдать макет в срок. Правила три раза вместо одного, потому что не могла сосредоточиться.
Серёжа вечером сказал:
— Мама говорит, ты была занята.
— Я работала.
— Ну да. — Он помолчал. — Она просто хотела помочь.
Я не стала объяснять, как выглядит эта помощь изнутри.
В октябре Людмила Николаевна приехала к нам на воскресный обед.
Серёжа поехал за ней на машине. Я осталась дома — заканчивала срочный проект, логотип для небольшой компании, дедлайн был в понедельник утром. Я знала, что они приедут через полчаса. Я думала, что успею.
Не успела.
Когда они вошли, я всё ещё сидела за столом. На плите ничего не стояло. В духовке ничего не лежало. На кухне пахло только кофе — моим, давно остывшим.
Людмила Николаевна разделась, прошла в кухню. Я слышала, как открылся холодильник. Как закрылся. Как она вернулась в коридор и что-то тихо сказала Серёже.
— Катя, — позвал он. — Ты не забыла, что мы ждём?
— Помню. Двадцать минут ещё, — сказала я, не отрываясь от экрана. — Потом приготовлю.
— Мама голодная с дороги.
— С дороги от Беляево до нас — пятнадцать минут на машине. — Я всё-таки обернулась. — Я заканчиваю. Двадцать минут.
Серёжа пожал плечами и ушёл в гостиную. Людмила Николаевна осталась стоять в дверях кухни. Она смотрела на мой рабочий стол — на два монитора, на планшет, на стопку распечаток с пометками.
— Это что, работа? — спросила она.
— Да, — сказала я.
— Дизайн?
— Логотип. Дедлайн завтра утром.
— А-а. — Она снова помолчала. — А обедать когда?
— Я же сказала — через двадцать минут.
Она прошла в гостиную. Я слышала, как они разговаривают с Серёжей — вполголоса, как разговаривают когда не хотят чтобы слышали, но и не очень стараются.
Я думала: ну и пусть. Я работаю. Это нормально — работать. У меня есть дедлайн.
Я думала: она хорошая женщина. Просто другое поколение. Просто не понимает.
Я заканчивала логотип. Руки двигались сами — уже знакомые движения, уже почти готово. В гостиной было тихо.
А потом Людмила Николаевна позвонила дочери.
Я это поняла по голосу — он стал другим, домашним, расслабленным. Я не слушала специально. Просто стены в нашей квартире тонкие, а Людмила говорила в полный голос, как говорят пожилые люди, которые плохо слышат трубку.
— Да нет, сидим, ждём обеда, — говорила она. — Катька за компьютером. Как всегда.
Пауза.
— Ну как работает. Рисует там что-то. Картинки на экране. — Голос стал тише, но не намного. — Серёже нужна еда, а не её картинки на экране.
Я не двигалась.
Курсор завис посередине экрана. Я держала мышку, но не нажимала ни на что. Просто сидела.
«Картинки на экране».
Я зарабатываю больше Серёжи. Я оплачиваю треть нашей ипотеки. Я работаю каждый день, включая субботу, включая вечера, включая вот это воскресенье. И это — «картинки на экране».
Я встала. Прошла в гостиную.
Людмила убрала телефон — быстро, привычным жестом. Серёжа поднял глаза от своего. Я улыбнулась им обоим.
— Обед через пятнадцать минут, — сказала я ровно. — Паста с томатным соусом. Быстро и просто.
Обед прошёл спокойно.
Людмила съела пасту. Сказала: «Вкусно». Сказала: «Только борщ всё равно лучше». Серёжа рассказывал про работу. Я улыбалась в нужных местах, кивала, подливала чай.
После обеда они ушли в гостиную смотреть телевизор. Я осталась на кухне — мыла посуду.
Вода была горячей. Я держала тарелку и смотрела в окно. За окном был двор — серый, ноябрьский, с голыми тополями вдоль дороги. Кто-то выгуливал собаку. Маленькую, рыжую, она бежала вприпрыжку и тянула поводок.
Из гостиной доносился телевизор. Какая-то передача — голоса, смех.
Я думала: «Серёже нужна еда, а не твои картинки на экране».
Странно, как слова застревают. Она не знала, что я слышу. Она говорила дочери — это был частный разговор, домашний, честный. Именно поэтому — правдивый. Именно поэтому — настоящее.
Я поставила тарелку. Взяла следующую.
Три года. Три года я открывала дверь этой женщине. Три года пила с ней чай, слушала про давление и про соседей снизу, принимала книги с закладками. Три года думала: она просто другая, она просто не понимает, она хорошая в душе.
А в душе она думала: картинки.
Вода всё ещё текла. Я выключила её.
Зашла в гостиную. Людмила смотрела передачу. Серёжа листал телефон.
Я подошла к полке. Взяла все три книги — стопкой, одну на другую. Тяжёлые. Глянцевые. С розовыми закладками.
— Людмила Николаевна, — сказала я.
Она обернулась.
— Заберите, пожалуйста.
Она смотрела на стопку книг. Потом на меня.
— Что?
— Книги. Заберите. Я не буду ими пользоваться.
Серёжа поднял голову от телефона.
— Катя, ты что…
— Я работаю, — сказала я. — Это моя работа, не хобби, не картинки. Я плачу ипотеку. Я плачу за машину. И я устала объяснять это каждый раз, когда мне дарят задание вместо подарка.
В гостиной стало очень тихо. Только телевизор — какой-то мужчина что-то рассказывал про огород. Людмила смотрела на меня. Серёжа смотрел на меня.
Я положила книги на журнальный столик. Аккуратно.
Людмила уехала через двадцать минут.
Книги она забрала. Молча, не глядя на меня. Серёжа отвёз её до метро — они уехали вместе, и я слышала, как закрылась дверь. Потом лифт. Потом тишина.
Я села за рабочий стол. Открыла ноутбук. Логотип ждал — я так и не доделала его до конца. Нажала сохранить. Отправила клиенту.
Серёжа вернулся через час.
Он не сказал ничего сразу. Поставил чайник. Сел за кухонный стол — напротив меня, хотя я была в гостиной, не на кухне. Он просто сел туда, как садятся когда нужно что-то сказать и не знают как начать.
— Она обиделась, — сказал он наконец.
— Я знаю.
— Катя, она же не специально.
— Она сказала твоей сестре, что моя работа — это картинки на экране и что тебе нужна еда, — сказала я. — Это была не первая книга, Серёж. И не второй визит без предупреждения. И не третий намёк.
Он молчал.
— Я не выгнала её. Я вернула книги. Это разница.
Он ещё помолчал. Потом встал, налил чай. Поставил передо мной кружку — без слов, просто поставил. Это было что-то вроде «я слышу тебя», хотя он так не сказал.
Вечером я зашла на кухню. Полка, где стояли три книги, была пустой. Немного непривычно — там образовалось пространство. Светлый прямоугольник на деревянной поверхности, след от корешков.
Я не почувствовала ни злости, ни облегчения. Только усталость — и что-то ещё, что трудно назвать. Что-то похожее на: наконец-то я сказала правду вслух.
Впервые за три года она была моей — эта правда. Не её задание. Моя.
Екатерина поступила правильно или всё-таки перегнула? Или дело не в ней — а в том, что Серёжа всё это время молчал?
