Сижу я как-то в своём медпункте, карточки перебираю. За окном уже настоящий ноябрь хозяйничает: ветер гоняет по двору прелые листья, дождик мелкий сеет, а у меня хорошо, спокойно. Пахнет камфорой, старой бумагой, в печке поленья потрескивают. И вот слушаю я, как часы-ходики на стене отстукивают, а сама всё о Пашке с Машей думаю. Знаете, как оно бывает? Живут люди у тебя на глазах, стараются, из кожи вон лезут, а потом раз — и словно ветром всё сдуло.
Павел, младший сын Антонины нашей, всегда парнем был основательным. И жену себе под стать привёз, Машу. Тихая она, работящая, всё в своём сером пуховом платке по двору суетилась. Как поженились они, так и решили в деревне остаться, Антонине помогать. Дом-то у неё старый, ещё дедом строенный, нижние венцы совсем сгнили, крыша текла по весне.
И вот, помню, иду я мимо их двора в конце лета. Солнышко печёт, пахнет свежими сосновыми стружками на всю улицу. Смотрю я поверх штакетника: Пашка во дворе верстак поставил. Стоит над досками, рубанок визжит, стружка золотая под ноги летит. Руки у него, я ещё с медпункта знаю, — сплошные широкие мозолистые ладони. А он ими так ловко деревянное кружево выводит. Наличники новые на дом делал.
Маша рядом сидит. Баночку с белой краской открыла и кисточкой аккуратно по готовой резьбе проходит. Лицо умиротворённое.
— Бог в помощь, соседи, — говорю. — Какую красоту наводите.
— Да вот, Степановна, — Павел разогнулся, пот со лба стёр. — Все сбережения городские в стройку вложили. Крышу перекрыли, теперь до окон добрались. Жить-то здесь долго, дом нужно в порядок приводить.
А Антонина стояла на крылечке и только железный ключ от калитки в пальцах вертела. Губы сухие поджала, кивнула мне коротко и в дом ушла. Не было в ней какой-то материнской радости. Да только чужая душа — потёмки, кто же знал, как оно повернётся.
Но в октябре объявился в деревне Виктор. Старший сын Антонины. Появлялся он редко, больше по чужим углам в городе мотался. Лицо одутловатое, куртка мятая, сам вечно с запашком хмельным. Завалился во двор, как хозяин. А через неделю Антонина с ним в райцентр уехала, в нотариат. Никому ничего не сказала.
Узнала я обо всём, когда меня сама Антонина давление мерить позвала.
Захожу в сени. Тихо так, только половицы скрипят. А в комнате Маша вещи в сумку складывает. Тот самый серый пуховый платок на плечах плотно завязан, пальцы непослушные — кофту никак в узел не свернут. Пашка стоит у окна. Смотрит на свои ладони широкие, словно впервые их видит.
Антонина сидит на табурете, спина прямая, губы привычно поджаты.
— Давление у меня, Степановна, скачет, — говорит она так ровно, будто погоду обсуждает. — А они пусть съезжают. Я дом на Витеньку отписала. Ему нужнее, он болеет, пропадёт один. А эти молодые, ещё заработают.
Я тонометр из сумки достала, а у самой руки дрожат. Маша молча молнию на сумке дёрнула. Ни слова не сказала, ни слезинки не проронила. Только подошла к Пашке, взяла его за рукав штормовки и потянула к двери. Он мешок с плотницким инструментом на плечо закинул. Посмотрел на мать. Глубоко так посмотрел, без крика. И вышел.
До остановки нашего ПАЗика они шли молча. Дождь начинался, дымом от чужих печей тянуло. Я следом шла, в ФАП возвращалась. Пашка сумку Машину нёс, а она за его локоть держалась. Автобус подошёл, рыкнул мотором. Они сели и уехали. И такая тишина над деревней повисла, что в ушах звенело.
Прошёл год.
Смотрю я теперь на двор Антонины, когда мимо с вызова иду. Витька там так и живёт. Точнее, доживает. Крыльцо уже покосилось, травой-бурьяном всё заросло. А на окнах висят те самые резные наличники. Только краска белая с них облупилась, потемнело дерево от дождей осенних. Висят они криво, словно плачут по рукам, которые их вырезали. Антонина всё чаще за корвалолом в медпункт заходит. Постарела, осунулась. Жалуется, что старший сын из дома вещи таскает.
А Пашка с Машей в соседнее село перебрались. Устроились на пилораму, комнатку сняли. Говорят, недавно участок земли взяли небольшой, свой собственный. И когда Маша про этот участок рассказывала, она мужа за локоть так крепко держала, а он только кивал и улыбался краешком губ.
И вот думаю я, глядя на почерневшее дерево на окнах чужого им теперь дома. Дом ведь — он не бумажками с печатями держится. Он держится руками, которые в него тепло вкладывают.
А вы как считаете, дорогие мои? Можно ли построить своё счастье, отобрав чужой труд?
