— Я больше не могу возвращаться в филиал поликлиники, — Паша бросил ключи на тумбочку в прихожей. Металл звякнул о деревянную поверхность. Он даже не разулся, просто стоял на коврике в своих серых кроссовках, глядя куда-то поверх моего плеча.
В руках у меня была пластиковая папка из медицинского центра. Толстая, с тугой жёлтой кнопкой. Внутри лежало заключение репродуктолога. Очередное. Я только что пришла, даже куртку снять не успела, хотела показать ему новые цифры ХГЧ.
Семь лет. Ровно столько мы пытались. Я сдавала кровь столько раз, что на сгибах локтей образовались плотные узелки из рубцовой ткани, которые медсестры прощупывали пальцами перед тем, как ввести иглу. Четыре протокола ЭКО. Четыре раза мы доходили до переноса, и четыре раза всё заканчивалось глухой, тягучей пустотой. Полтора миллиона рублей — наши сбережения, мои премии, отпускные, деньги, отложенные на ремонт этой самой квартиры, — всё ушло в кассы клиник, на гормональные препараты и бесконечные УЗИ.
— В смысле — филиал поликлиники? — я перехватила папку поудобнее. Жёлтая кнопка впилась в подушечку большого пальца.
— В прямом, Даша. Я устал. Я просто по-человечески устал от графиков, от температурных календарей, от того, что мы занимаемся этим по расписанию. Он потянулся к шнуркам. Начал стягивать кроссовки. Обычное, рутинное действие, которое он проделывал каждый вечер на протяжении десяти лет нашего брака.
Я положила пластиковую папку на обувницу. Уголок чуть свесился с края.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
Его мать, Галина Сергеевна, приезжала к нам в прошлую среду. Она поднялась на наш пятый этаж хрущёвки, тяжело дыша — лифта в доме отродясь не было. В руках у неё был жёлтый шуршащий пакет из «Магнита».
— Опять ты бледная, как моль, — сказала она, выкладывая на кухонный стол пачку сливочного масла, сметану и сетку мандаринов.
Я в тот момент лепила пельмени. Тесто липло к рукам, мука белым слоем покрывала чёрную столешницу. Это было какое-то маниакальное желание создать иллюзию нормального, уютного дома. Нормальные женщины в нормальных семьях лепят по вечерам пельмени, пока муж смотрит телевизор.
— У меня гемоглобин упал после последней стимуляции, — я коротко обрезала края теста стаканом. — Пью железо.
Галина Сергеевна села на табуретку. Она не стала сразу снимать свой шерстяной кардиган, просто расстегнула пуговицы. Смотрела, как я методично закладываю фарш в кружочки теста.
— Даша, — голос свекрови прозвучал тихо, без привычных начальственных ноток, с которыми она обычно обсуждала цены на коммуналку или соседей. — Вы же себя в могилу сведёте. Оба. Пашка осунулся, на работе до ночи сидит, лишь бы домой не идти. А ты… ты посмотри на себя. Тебе тридцать восемь, а глаза как у старухи. Ну не даёт Бог ребёнка — значит, не надо. Жили бы для себя. Вон, собаку бы завели. Или усыновили бы, раз так припекло. Вы же просто убиваете друг друга этой идеей.
Я замерла с недолепленным пельменем в руках. Мука сыпалась на пол.
Она говорила абсолютно логичные, правильные вещи. Те самые вещи, которые я сама себе боялась озвучить тёмными ночами. Я зарабатывала восемьдесят пять тысяч рублей в логистической компании. Вся моя зарплата до копейки уходила на препараты поддержки и приёмы врачей. Я годами ходила в одних и тех же джинсах. Я избегала встреч с подругами, потому что у одной сын пошёл в первый класс, а другая родила погодок.
Но остановиться было страшнее. Признать, что всё это было зря? Что я потратила лучшие годы, разрушила своё тело ударными дозами гормонов, растолстела на двенадцать килограммов, и всё это — впустую? Я панически, до тошноты боялась остаться «неудачницей». Той самой бездетной тёткой, которую жалеют за спиной. Я любила Пашу, правда любила, но последние года три он стал для меня партнёром по проекту. Проекту, который мы обязаны были завершить успешно.
— Мы справимся, Галина Сергеевна, — я сжала края теста так сильно, что фарш чуть не выдавился наружу. — Врач говорит, в этот раз эндометрий отличный.
Свекровь тяжело вздохнула, забрала пустой пакет из-под продуктов и пошла мыть руки.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
Паша прошёл на кухню. Я пошла за ним, забыв переобуться, прямо в уличных ботинках, оставляя грязные следы на линолеуме.
Он сел за стол. Тот самый стол, где я неделю назад лепила эти чёртовы пельмени.
— Я больше не тяну эту лямку, Даша, — он смотрел на свои руки. — Мы превратили дом в лабораторию. У нас в холодильнике шприцы лежат рядом с сыром. Я не помню, когда мы в последний раз просто разговаривали. Не о фолликулах, не о спермограмме. О чём-то другом.
Я стояла у дверного косяка. В груди начало мелко, противно вибрировать.
— Мы же обещали пройти это вместе, — мой голос звучал неестественно ровно. — Ты сам говорил в марте, что мы попробуем ещё раз. Что мы возьмём кредит, если нужно.
— Я переоценил свои силы, — он поднял голову. — Я не хочу больше кредитов. Я не хочу видеть, как ты рыдаешь каждый месяц в туалете. Это не жизнь.
На столе лежал его телефон. Он достал его из кармана пару минут назад и положил экраном вверх.
Я сделала шаг к раковине. Взяла губку для посуды. Зачем-то начала вытирать и без того чистую столешницу. Мои мысли путались. Может, он прав? Может, я действительно стала одержимой? Я ведь сама ловила себя на мысли, что смотрю на него не как на любимого мужчину, а как на донора нужного материала в нужный день цикла. Я загнала нас обоих в эту ловушку, боясь осуждения, боясь пустоты.
В этот момент экран его телефона засветился. Я стояла прямо над столом.
Одно короткое уведомление. Сообщение от контакта «Алина Логистика».
Ты сказал ей про УЗИ?
Я перестала дышать. Губка в моей руке была мокрой, холодная вода стекала по запястью под рукав свитера.
— Про какое УЗИ? — спросила я.
Паша дёрнулся. Быстро протянул руку, схватил телефон, нажал на кнопку блокировки. Экран погас, но слова уже отпечатались у меня на сетчатке.
— Даша… — он сглотнул.
— Про какое УЗИ, Паша? — я бросила губку в раковину.
Он молчал. Смотрел на тёмный экран телефона, который сжимал двумя руками.
— Алине двадцать восемь, — наконец произнёс он, не глядя мне в глаза. — Она из отдела закупок. Мы… мы начали общаться полгода назад. Когда ты после третьего протокола ни с кем не разговаривала месяц.
— Она беременна? Я задала этот вопрос абсолютно спокойным голосом. Так спрашивают, пришёл ли счёт за электричество.
— Двенадцать недель, — он провёл ладонью по лицу. — Даша, я не планировал этого. Клянусь тебе. Это просто случилось. Я впервые за столько лет почувствовал себя нормальным человеком. Без графиков. Без упрёков. Она просто… она просто забеременела. Сама.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
Воздух на кухне стал плотным, как кисель. Я застыла, упираясь бедром в край гарнитура.
В нос резко ударил запах хлорки — я мыла раковину средством полчаса назад, и этот резкий, больничный аромат всё ещё висел в воздухе. Старый холодильник «ЗИЛ» в углу дребезжал своей привычной металлической дрожью, мотор натужно гудел, заглушая звуки с улицы. Я машинально схватила со стола свою кружку с остатками утреннего кофе. Керамика была ледяной, тяжёлой, шершавой на ощупь. Пальцы свело от холода.
Я смотрела на стену за Пашиной спиной. Там, возле плинтуса, на обоях была длинная царапина — мы задели стену стулом, когда переезжали сюда восемь лет назад. Надо же, подумала я. Мы так и не заклеили этот кусок. Столько лет прошло, а царапина на месте.
— Ты уйдешь к ней, — это был не вопрос. Констатация.
— Я сниму квартиру пока, — он положил телефон в карман. — Здесь всё оставим как есть до развода. Ипотеку будем платить пополам, потом продадим. Я не претендую на твою долю с того, что ты вкладывала в ремонт.
— А на полтора миллиона, которые мы спустили на клиники, ты претендуешь? — кружка в моей руке казалась свинцовой.
— Это был наш общий выбор, — он встал. — Я тоже этого хотел. Но сейчас я хочу нормальной семьи.
Он вышел из кухни. Я слышала, как скрипят половицы в коридоре. Как лязгнула молния на его дорожной сумке.
Нормальной семьи. Эти слова ударили под дых сильнее, чем новость о другой женщине. Значит, я — ненормальная. Бракованная. Сломанный механизм, который чинили-чинили, да так и не починили, а просто списали в утиль, купив новую, работающую модель.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
Он ушёл через сорок минут. Хлопнула входная дверь. Я даже не вышла в коридор его проводить.
Я осталась сидеть на кухне. В квартире стало слишком тихо, только дребезжал этот проклятый старый холодильник. Я смотрела на свои руки. На посиневшие венки, на слегка отёкшие от гормонов пальцы, с которых давно пришлось снять обручальное кольцо — оно просто перестало налезать.
Я подошла к зеркалу в прихожей. Из стекла на меня смотрела уставшая женщина с потухшим взглядом, оплывшим овалом лица и редкими волосами, которые начали выпадать после второй гормональной стимуляции. Моё тело больше мне не принадлежало. Оно было истерзано таблетками, наркозами, пункциями. Оно стало полем боя, на котором я потерпела сокрушительное поражение.
Из-за этого меня больше никто никогда не полюбит. Кому нужна женщина, которая отдала всё своё здоровье, всю свою молодость ради цели, которой так и не достигла? Кому нужны эти шрамы, эти растяжки от резкого набора веса, эта пустая, выжженная медицинскими препаратами утроба? Я пожертвовала собой ради «нас», а оказалось, что «нас» больше нет. Есть он, здоровый и свободный, готовый стать отцом. И есть я.
Я вернулась на кухню. Папка с медицинскими заключениями так и лежала на обувнице. Я взяла её, прошла к столу и вытряхнула всё содержимое в мусорное ведро. Белые листы с печатями, чеки, результаты анализов полетели на картофельные очистки.
Медицинский термометр для измерения базальной температуры лежал на полке над раковиной. Я каждый раз его видела, когда мыла посуду. Выбросить его сейчас не было сил.
