— Клади сюда, — сказал Максим и поставил на кухонный стол картонную обувную коробку из-под моих зимних сапог.
Я смотрела на серое дно коробки, потом на мужа.
— Все гаджеты. Твой смартфон, мой, планшет. На месяц. Мы полностью удаляем соцсети, мессенджеры и интернет из нашей жизни. Возвращаемся в реальность.
Он достал из кармана джинсов два дешевых кнопочных телефона, еще в заводской пленке. Положил их рядом с коробкой.
— Номера только для звонков. Моей матери и твоей сестре я уже сообщил.
Я сжала в руке свой телефон. Экран светился — там висел недописанный пост о нашем «идеальном семейном воскресенье». Последние пять лет мы только и делали, что демонстрировали счастье на камеру. Идеальные завтраки, улыбки, хэштеги про любовь. Я так боялась признать, что это впустую, боялась ярлыка неудачницы в глазах подруг, что продолжала выкладывать эти глянцевые карточки, скрывая за ними глухую тишину наших вечеров, когда каждый сидел по разным углам с экраном у лица.
— Давай, Юль, — Максим кивнул на коробку. — Ради нас.
Я бросила свой смартфон на картон. Он глухо стукнулся. Экран погас. Максим положил свой аппарат слева от моего. Накрыл коробку крышкой.
В марте мы поехали на дачу к его матери, Галине. Раньше всю дорогу в электричке мы сидели уткнувшись в экраны. Теперь у меня в кармане куртки лежал легкий пластиковый обмылок, по которому можно было только звонить или отправлять смс за два рубля.
За окном мелькали голые черные деревья, покрытые тающим снегом. Я смотрела на профиль мужа. Он казался спокойным.
— Юля, посмотри в окно, — вдруг сказал Максим, не поворачивая головы. Его голос звучал мягко, почти как десять лет назад. — Когда мы в последний раз просто смотрели на лес? Без желания его сфотографировать?
Внутри что-то дрогнуло. Может, он прав? Может, этот радикальный метод — именно то, что нужно. В прошлом году мы потратили восемьдесят тысяч рублей на выходные в Карелии, надеясь, что смена обстановки поможет нам снова начать разговаривать. Но там просто оказался хороший Wi-Fi. Мы сидели в деревянном шале на краю леса и листали ленты.
Галина встретила нас у калитки. На ней был старый пуховик.
— Приехали, отшельники, — она покачала головой, забирая у Максима пакет с продуктами из «Пятёрочки». — Две недели уже дурью маетесь. Как малые дети, честное слово.
Она не понимала. Ей не нужно было понимать. На даче не было телевизора в главной комнате, только старая печка и большой стол. Вечером, когда Галина ушла спать в свою пристройку, мы с Максимом остались вдвоем. Я заварила чай в пузатом заварочном чайнике. Налила ему, себе.
Тишина звенела в ушах. Без привычного фонового шума роликов, без скроллинга новостей квартира казалась пустой, а дача — и вовсе вакуумом.
Я сделала глоток. Чай обжег язык.
— Как на работе дела? — спросила я.
Максим крутил кружку в руках.
— Нормально. Все как всегда.
— А конкретнее?
— Юль, ну что там рассказывать? Сметы, подрядчики.
Он поставил кружку, отодвинул стул и пошел растапливать печь. Я осталась сидеть за столом. Нам было не о чем разговаривать. Эксперимент вскрыл правду: соцсети не убивали наше общение. Они просто заполняли пустоту, которая давно образовалась между нами.
На четырнадцатый день изоляции мы решили лепить пельмени. Это была идея Галины — занять руки, чтобы «в голове не сквозило».
Я стояла у плиты. Вода в большой эмалированной кастрюле почти закипела. Максим сказал, что пойдет в сени за дровами — вечер обещал быть морозным. Я засыпала первую порцию пельменей в кипяток, взяла металлическую шумовку и начала медленно помешивать. Раз, два, три.
Полезла в карман за платком, но вспомнила, что оставила его в своей куртке.
Я вышла в холодные сени. Моя куртка висела на гвозде под рабочей курткой Максима. Я потянулась к своему карману, как вдруг краем глаза заметила движение.
Слабый, едва уловимый свет пульсировал сквозь плотную ткань куртки мужа.
Дыхание перехватило.
Я убрала руку. Стояла в полутьме, слушая, как где-то во дворе скрипит снег под его сапогами. Может, показалось? Может, это брелок с фонариком?
Пальцы сами потянулись к внутреннему карману его куртки. Я нащупала твердый прямоугольник. Вытащила.
Это был смартфон. Черный, без чехла. Экран загорелся в моей руке — пришло уведомление из рабочего чата. Потом еще одно — из канала с новостями. Я провела пальцем снизу вверх. Кода не было.
Я зашла в историю браузера. Сегодняшнее утро. Полчаса назад, когда он сказал, что пошел чистить снег за домом. Вчера вечером. Лента забита роликами, смешными картинками в Телеграме, переписками с коллегами, которые шли без остановки.
Мои ноги стали ватными. Он не удалил соцсети из своей жизни. Он удалил их из моей. Он хотел картинку покорной жены, которая сидит в информационном вакууме и смотрит только на него, пока сам продолжал жить привычной жизнью, прячась по углам.
Снег хрустнул совсем близко к двери.
Я бросила телефон обратно в карман его куртки. Вернулась на кухню. Схватила шумовку.
— Хороший мороз берется, — сказал Максим, вваливаясь в дом с охапкой березовых поленьев. Грохнул их у печки. Отряхнул руки.
Я молчала. Смотрела, как всплывают пельмени. Белые, скользкие куски теста в мутной воде. В голове билась только одна мысль: он же для нас старался, может, это правда только рабочий телефон, он же начальник отдела, нельзя просто выпасть из процессов на месяц…
Я сама себе искала оправдания. Придумывала ему алибе, чтобы не признавать: я две недели сидела в бетонной коробке тишины, отрезав себя от подруг и новостей, а он в это время спокойно листал мемы в туалете.
Я доставала пельмени из кастрюли.
Вода тяжело булькала, переливаясь через край.
Пахло лавровым листом и горячим, влажным тестом. Запах был настолько густым, что казался осязаемым. Металлическая ручка шумовки впивалась в ладонь. Костяшки пальцев побелели. Края тарелки были холодными, контрастируя с жаром еды.
— Я видела твой второй телефон в куртке, — сказала я ровным голосом.
Пауза.
Я смотрела в пол. На старом линолеуме возле ножки стола виднелась глубокая трещина, похожая на очертания птицы. Надо же, я раньше ее не замечала. А еще подумала: губка для мытья посуды совсем истрепалась, надо не забыть купить новую. Мозг цеплялся за что угодно, лишь бы не присутствовать в этой кухне.
— И что? — голос Максима изменился. Стал плоским, жестким. — Это рабочий. Мне надо быть на связи. Ты делаешь трагедию на пустом месте.
— Ты установил правила. Для нас.
— Я читаю только новости и по делу! — он шагнул к столу. Деревянная половица жалобно скрипнула под его ботинком. — А ты сидишь и выискиваешь, к чему бы придраться. Я это сделал, чтобы ты от телефона своего отлипла, чтобы в семье нормальная атмосфера была!
Я перевернула шумовку. Остатки горячей воды капнули на столешницу.
Он считал себя правым. В его искаженной картине мира это была забота. Он дрессировал меня, отключая от мира, чтобы я стала удобной, домашней, сфокусированной на нем. А сам не собирался меняться ни на миллиметр.
— Ты не удалил сети, — я положила шумовку на стол. Она глухо звякнула. — Ты удалил меня.
— Хватит нести чушь. Садись есть.
Он пододвинул к себе тарелку, щедро зачерпнул сметану из пластиковой банки.
Я не села. Я просто вышла из кухни, оставив его одного за столом перед дымящейся тарелкой.
Утром мы вернулись в город в полном молчании. В электричке он демонстративно достал из внутреннего кармана свой смартфон и начал что-то быстро печатать. Больше не было нужды играть в лесного отшельника.
По пути от станции я свернула к «Пятёрочке». Он пошел домой один. Я бродила между рядами, глядя на яркие упаковки макарон, и понимала, что дело вообще не в интернете. Сети были просто обезболивающим. Как только его забрали, стало ясно, что пациент — наш брак — мертв. И я годами прикладывала к этому трупу подорожник из совместных фотографий в обнимку.
Вернувшись в квартиру, я прошла на кухню. Максим сидел на диване в гостиной, уткнувшись в экран. Обувная коробка так и стояла на столе, покрывшись тонким слоем пыли.
Я открыла крышку. Достала свой телефон. Заряд был на нуле. Я воткнула шнур, подождала, пока на экране появится белое яблоко. Затем подошла к углу прихожей, подняла с пола черный блок роутера и воткнула вилку в розетку. Заморгали огоньки.
Ощущение свободы смешалось с сосущей пустотой в животе. Больше не нужно было притворяться ни в интернете, ни в жизни.
Роутер загорелся ровным зеленым светом. На экране всплыло сто сорок непрочитанных сообщений. Иллюзии настоящей семьи больше не было.
