— Геночка хороший человек, — сказала Раиса, ставя чашку на наш стол. — Просто сломанный.
Это была третья за вечер чашка. Она постоянно вставала за чем-нибудь — за сахаром, за ложкой, за салфеткой — и каждый раз задерживалась у окна, смотрела вниз на двор. Одиннадцатый этаж, машины внизу казались игрушечными. Раиса смотрела и молчала. Потом садилась и говорила что-нибудь такое.
Я шесть лет слушала про Геночку. Геночка в молодости хорошо рисовал. Геночка работал прорабом, пока не запил. Геночка добрый — вы бы знали, какой добрый, просто жизнь его сломала.
Андрей кивал. Я мыла тарелки.
В тот вечер Раиса впервые сказала прямо:
— Пропишите его. Хотя бы временно. Я же старая, мне спокойнее будет, что он не на улице.
Андрей поставил стакан.
Я смотрела на пузырьки в газировке, как они поднимались и лопались.
— Подумаем, — сказал муж.
Это означало «нет». Мы оба это знали. Раиса тоже знала — потому что через десять минут достала из сумки бумажку и положила на стол. Не бросила, не подтолкнула. Положила аккуратно, разгладила ладонью.
— Вот тут у меня написано, кому что. Геночке — дача. Вам — остальное. Но это если всё по-хорошему.
Я убрала тарелки в сушилку и легла спать.
Дача в Раменском стоила, по последним объявлениям, от трёх до четырёх миллионов. Квартира — другой разговор. Когда мы брали ипотеку в двадцать первом, Раиса дала нам два миллиона восемьсот на первый взнос. Наличными. В конверте. Без расписки.
— Это вам, вы же семья, какие расписки.
Андрей тогда пытался оформить хоть что-то — она обиделась. Три недели не звонила.
Я тогда работала в бухгалтерии торговой сети, получала шестьдесят четыре тысячи, муж — чуть больше. На первый взнос сами бы не накопили ещё лет пять.
Теперь мы жили в этой квартире четыре года. Делали ремонт сами — в долг. Купили диван в рассрочку. Завели кошку. Я посадила базилик на подоконнике — он не вырос, но я попробовала ещё раз и он вырос. Это была наша квартира.
Геннадия я видела дважды. Первый раз — на поминках дальнего родственника: он спал на стуле, его разбудили к застолью. Второй раз — случайно, во дворе дома Раисы: он стоял у подъезда с пакетом, от которого тянуло пивом, и просил у прохожих мелочь.
Раиса говорила: он закодировался. Говорила: он держится.
Я ничего не говорила.
В ту среду Андрей позвонил с работы около двух.
— Юль. Она сказала, что если мы откажем, перепишет всё на Геночку. Квартиру в том числе.
Я сидела в МФЦ в очереди с талоном номер двести семнадцать. На табло светилось двести три.
— Квартира наша. Мы собственники.
— Я знаю. Но она говорит, что деньги её, и она может через суд доказать.
— Она не может. Это был подарок.
— Юль.
— Что «Юль»?
Он помолчал. В трубке было слышно, как у него за спиной кто-то распечатывал что-то на принтере.
— Она старая. Она боится. Может, просто временную регистрацию, на год, а там видно будет.
Я встала, вышла в коридор, где пахло казённым дезинфектором и чужими куртками.
— Андрей. Временная регистрация — это право пользования жильём. Если он будет прописан и откажется выписываться — через суд, месяцами. Ты это понимаешь?
— Понимаю.
— Понимаешь, что он пьёт?
— Понимаю.
— Тогда объясни мне, почему мы вообще это обсуждаем.
Он не объяснил. Я вернулась в зал — успела к двести десятому.
Может, я была жестокой. Я потом думала об этом — лёжа ночью в темноте, пока Андрей спал рядом. Может, у Геннадия не было выхода. Может, я судила по двум встречам. Может, он держался. Может, не держался. Не знаю.
Знаю, что в нашей спальне белые стены — сами красили, два выходных, я стояла на стремянке, Андрей держал её снизу и пел что-то глупое.
Я встала, налила воды и долго смотрела на базилик. Один листик пожелтел — надо было оторвать, я всё откладывала.
Раиса приехала в пятницу вечером. Не позвонила — просто позвонила в дверь. Я открыла. Она стояла с пакетом: там был холодец в судочке и батон.
— Я мимо проезжала, — сказала она.
От Раменского до нас ехать сорок минут на электричке. Мимо не бывает.
Андрей налил чай. Мы сели втроём. Раиса достала судочек, поставила на стол.
Пахло укропом и чесноком — она всегда клала слишком много чеснока. Холодильник гудел. За стеной у соседей работал телевизор, приглушённый, бубнил что-то неразборчивое.
Я смотрела на её руки. Пальцы короткие, узловатые. Обручального кольца давно нет — потеряла лет двадцать назад, рассказывала. Покрасила ногти в бежевый — свежий, аккуратный.
— Юличка, — начала она, и голос был не тот, что по телефону. Мягче. — Я же не прошу его сюда жить. Только бумажка. Чтобы он мог в поликлинику, чтобы документы сделал. Ему работу не дают без регистрации.
— Раиса Михайловна, — сказала я. Руки лежали на столе. — Я вас понимаю. Правда. Но мы не можем.
— Не можете или не хотите?
— Не можем. Это не жестокость. Это защита нашего дома.
Она посмотрела на меня. Долго. Я не отвела взгляд — хотя хотелось встать, пойти на кухню, загреметь чашками, сделать что-нибудь руками.
— А наследство, значит, хотите.
— Раиса Михайловна. Делайте с наследством что хотите. Это ваше право.
Андрей сидел и смотрел на чашку. Левая рука лежала на колене. Он сжал её — я видела, как побелели костяшки. Потом разжал.
— Бабуль, — сказал он наконец. — Мы тебя любим. Правда. Но это не значит, что мы можем делать всё что ты просишь.
Раиса встала. Молча убрала судочек обратно в пакет.
— Холодец заберите, — сказала я.
— Нет, — сказала она. — Не надо.
Хлопнула дверь. Не громко. Просто закрылась.
Андрей неделю почти не разговаривал. Не злился — просто молчал, ел ужин, смотрел в телефон. Я не давила. Готовила котлеты, которые он любит, — с луком, в панировке. Ставила рядом, уходила.
На девятый день он позвонил бабушке сам. Я слышала из кухни его голос — тихий, ровный. Не слышала слов.
Пришёл, сел.
— Она не перезвонила. Гудки.
Я кивнула.
Мы перевели ей триста тысяч на следующей неделе — столько, сколько могли собрать, не влезая в кредит. Без объяснений, просто переводом. В комментарии Андрей написал: «Спасибо, бабуль».
Она не ответила.
Геннадия так и не прописали.
Судочек с холодцом простоял в холодильнике восемь дней. Я каждый раз его видела, когда открывала дверцу. На девятый день вылила, вымыла судочек, поставила на полку. Он всё ещё у нас — синий, пластиковый, с крышкой, которая не защёлкивается до конца.
Потом я поняла: я злилась не на Раису. Я злилась на себя — за то, что шесть лет кивала и молчала, и теперь мне казалось, что именно это молчание и дало ей право.
