— Я же говорил, что мама просто переволновалась, — сказал Максим, ставя на стол пластиковый контейнер с недоеденным свадебным тортом. — Давай не будем портить первое утро нашей семейной жизни.
Я молча стянула через голову серую толстовку, которую надела поверх разорванного на спине платья. Замок заело еще вчера, в ресторане, когда Галина Николаевна, оступившись «от усталости», плеснула полный бокал гранатового сока прямо мне между лопаток. Красные капли до сих пор въедались в белоснежный шелк, висевший теперь на дверце шкафа.
Шестьсот тысяч рублей. Столько я перевела со своего накопительного счета на оплату банкета, декоратора и платья. Три года я откладывала почти всю свою зарплату в восемьдесят тысяч, отказывала себе в отпусках, носила одни и те же джинсы. Максим обещал вложиться поровну, но за месяц до свадьбы у его машины «полетел» двигатель, и все его сбережения ушли в автосервис. Я тогда проглотила ком в горле, достала карту и оплатила остаток сама.
— Ань, ну ты чего молчишь? — Максим подошел сзади, попытался обнять. От него пахло вчерашним парфюмом и легким перегаром. — Мама старенькая, у нее давление. Она не специально этот сок пролила. И то, что тост перебила — ну выпила лишнего, с кем не бывает.
Я аккуратно высвободилась из его рук. Подошла к тумбочке. Там, рядом с неразобранной стопкой подарочных конвертов, лежал белый родительский блок от радионяни. Моя сестра Даша, уезжая час назад в «Пятёрочку» за минералкой и кефиром, забыла его здесь. Детский блок-камера остался на кухне — утром Даша кормила там своего годовалого сына, пока мы с Максимом отсыпались, и включила прибор, чтобы присматривать за малышом из коридора.
Я потянулась к пластиковому корпусу, чтобы убрать его в Дашину сумку. Зеленый индикатор горел ровным светом. Я нажала кнопку выключения. Палец соскользнул.
Вместо щелчка выключения динамик тихо зашипел. Дверь в нашу спальню была плотно закрыта, но я ясно услышала, как на кухне звякнули ключи.
Входная дверь хлопнула десятью минутами ранее. Я знала, что это пришла Галина Николаевна — свекровь не признавала предварительных звонков, у нее были свои ключи от квартиры Максима. Той самой квартиры, куда я переехала два года назад, отказавшись от аренды хорошей однушки за пятьдесят пять тысяч ради экономии на наше общее будущее.
Из динамика радионяни донесся звук отодвигаемого стула.
— Сыночек, я вам тут котлет домашних принесла, еще теплые, — голос свекрови звучал мягко, по-настоящему заботливо. — И контейнеры вчерашние пустые забрать надо. Аня спит еще? Бедная девочка, так вымоталась вчера. Салаты, кстати, в ресторане были очень даже ничего.
Я выдохнула. Пальцы расслабились. Может, Максим прав? Может, я накручиваю себя от усталости и нервного истощения? Пять лет я ждала этого кольца. Пять лет слушала от подруг осторожные вопросы, прятала глаза на чужих свадьбах и убеждала себя, что нам и так хорошо. Я слишком боялась статуса «неудачницы», которая потратила лучшие годы на мужчину, так и не дождавшись ЗАГСа. Боялась признать, что зря стирала, готовила и строила планы.
— Спит, — глухо ответил Максим на кухне. Звякнула крышка кастрюли. — Мам, зачем ты приехала так рано? Мы только к утру легли.
— Ой, да ладно тебе. Я ненадолго. Пауза. Шуршание пакета. Я присела на край неразобранной кровати. Взяла один из конвертов, провела пальцем по плотному картону с золотым тиснением.
— Мам, — голос Максима стал тише, — ты зачем вчера этот цирк устроила? Аня всю ночь проплакала. Платье за сто тысяч в химчистку теперь.
— Ничего, отстирает. Не барыня. Тон Галины Николаевны изменился за секунду. Мягкость исчезла, остался только сухой, царапающий металл. — Я тебе говорила, не нужна она нам. Провинциалка, за прописку твою московскую держится.
— Какую прописку, мам? У нее своя зарплата нормальная, она свадьбу почти всю сама оплатила!
— И что? Это ее обязанность, раз уж в наш дом влезла. Ты посмотри на нее — ни кожи, ни рожи, одни гоноры. Я специально этот сок на нее вылила. И тост тамаде велела перебить. Чтобы знала свое место с первого дня. Чтобы не забывала, кто в этой семье главная. Ты мой сын, эта квартира — моя, хоть и на тебя записана. А она тут приживалка. Поплачет и утрется.
Я сидела на краю кровати, медленно складывая пустой магазинный чек, выпавший из кармана джинсов. Складывала его мелкой гармошкой. Один сгиб, второй, третий. Четыре раза за эти пять лет она методично портила мне важные дни. На мой тридцатилетний юбилей устроила скандал из-за «неправильного» ресторана и довела меня до слез при гостях. В день нашей помолвки демонстративно ушла с ужина, сославшись на сердце. В первый совместный отпуск поехала с нами, потому что «одной тяжело в городе».
— Мам, ну перебор же, — пробормотал Максим. Не крикнул. Не стукнул кулаком по столу. Просто устало констатировал факт. — Ладно, давай свои котлеты. Только не начинай при ней опять.
Я посмотрела на гармошку из чека. Бумага порвалась на сгибе.
Я встала. Сунула радионяню в карман толстовки. Взяла со стола стопку подарочных конвертов — тяжелую, перетянутую белой атласной лентой. Открыла дверь спальни и пошла по коридору.
Шаги по ламинату казались неестественно громкими. Я остановилась в дверном проеме кухни.
Холодильник в углу монотонно гудел, вибрируя боковой стенкой. На стыке двух кусков линолеума, прямо у ножки стола, топорщился край. Под него забилась крошечная желтая крошка — наверное, от вчерашнего каравая. Я смотрела на эту крошку так пристально, словно от нее зависела моя жизнь.
В нос ударил тяжелый, густой запах сладких духов Галины Николаевны. Он смешивался с ароматом жареного лука и чеснока от привезенных котлет, оседая на языке тошнотворным маслянистым привкусом. Металлическая ручка двери, за которую я держалась, была ледяной. Она врезалась в ладонь, оставляя красный след, но я сжимала ее только сильнее, чувствуя, как немеют кончики пальцев.
В голове было совершенно пусто. Только одна короткая, нелепая мысль билась на заднем фоне: «Я забыла полить фикус на балконе. Он засохнет к среде».
Максим сидел спиной ко мне. Галина Николаевна стояла у плиты, перекладывая еду в сковородку. Она обернулась первой. Лопатка замерла в ее руке.
— Ой, Анечка, проснулась! — ее лицо мгновенно растянулось в широкой, ласковой улыбке. — А мы тут с Максимкой завтракаем. Садись, я тебе сейчас положу.
Я шагнула вперед и положила стопку конвертов в свою кожаную сумку, висевшую на спинке стула.
— Аня, ты чего? — Максим обернулся, его глаза забегали от сумки к моему лицу. — Ты куда собираешься?
— Я забираю деньги, — мой голос прозвучал так ровно, словно я читала прогноз погоды. — Все подаренные деньги. Считай это частичной компенсацией за банкет, который я оплатила, и за испорченное платье.
— Какие деньги?! — Галина Николаевна бросила лопатку. Сковородка зашипела громче. — Там половина от наших родственников! Ты совсем совесть потеряла?! Положи на место, воровка!
— Мама, тихо, — дернулся Максим, вскакивая. — Аня, положи конверты. Мы потом разберемся. Не позорься.
— Я уже опозорилась, — сказала я, застегивая молнию на сумке.
Собачка на молнии скрипнула коротко и сухо.
— Когда поверила, что нужна тебе. Я посмотрела Максиму прямо в глаза. — Радионяня была включена. Я слышала всё.
Он побледнел. Галина Николаевна открыла рот, но не нашла что ответить. Лицо ее пошло красными пятнами.
Я развернулась и пошла в спальню за чемоданом.
Через двадцать минут я стояла у лифта. За спиной, в открытых дверях квартиры, надрывалась свекровь, требуя вызвать полицию, и растерянно бубнил Максим, прося меня «остыть и поговорить как взрослые люди».
Мне было тридцать шесть. Я стояла в подъезде панельной девятиэтажки, с одним чемоданом и сумкой, в которой лежало около трехсот тысяч рублей наличными. Завтра мне придется снимать новую квартиру, платить двойной залог агенту, менять маршрут до работы и отвечать на сотни неловких вопросов от коллег и родственников. Я потеряла пять лет, кучу нервов и веру в то, что любовь может победить маменькиного сынка.
Но когда старые двери лифта с грохотом сомкнулись, отрезая меня от их голосов, я прислонилась затылком к прохладному зеркалу кабины. Спина, напряженная до каменного состояния последние несколько месяцев, вдруг расслабилась. Дышать стало легко, воздух заполнял легкие до самого конца.
Мое испорченное свадебное платье так и осталось висеть на дверце их шкафа. Я не стала его снимать.
Ключи от чужой квартиры легли на тумбочку в прихожей рядом с радионяней. Обручальное кольцо отправилось в боковой карман сумки. Больше попыток доказать свою ценность не будет.
